— Я привыкла…
— В детстве вы ладили с Мартином?
— У нас пять лет разницы, мы не играли вместе.
— Пять лет… Моя сестра младше меня на шесть. Это было просто чудесно. Конечно, я чувствовал себя старшим, но ужасно ответственным. Я всегда заботился о ней…
Норбер, который на самом деле был единственным ребенком в семье, увидел, как Женевьева снова вся сжалась при упоминании о детских годах.
— Мартин не такой.
— У вас были с ним проблемы?
Из глубины квартиры донесся какой-то шум.
— Мама просыпается, вам лучше уйти. Все равно мне нечего больше вам рассказать. Мартин пошел работать, когда ему исполнилось шестнадцать, и с тех пор мы не часто видимся.
Она говорила торопливым, прерывистым тоном, словно ей срочно нужно было уйти.
На этот раз Норбер взял ее за руку:
— Благодарю вас за ваш рассказ. Мне это очень помогло. Вы, случайно, не знаете кого-нибудь, кто мог бы мне рассказать о его дальнейшей жизни?
Он сжимал ей запястье, она была сейчас так похожа на птицу, которая хочет улететь, не понимая, что привязана к ветке веревкой.
— Нет, не знаю. Я же вам сказала, что мы с ним не часто видимся.
— Вы уверены? Он не встречался с какой-нибудь женщиной, девушкой? С кем-то, кто знал его вне семейного круга, кто мог бы мне рассказать о нем?
— В лицее он был влюблен в девушку…
— О! Вы знаете ее имя?
— Это не имеет значения, она умерла. Потом он пошел работать, и я ничего не знала о его личной жизни.
Снова раздался шум в отдаленной комнате, Женевьева бросала в ту сторону встревоженные взгляды. Норбер даже подумал — может, сам Мартин Лансуа прячется там, в темноте коридора, слушая их разговор. Но нет. Это парализованная старушка звала свою дочь:
— Женевьева? С кем ты разговариваешь? Кто там? Это Мартин?
— Уходите, — прошептала Женевьева. — Она не должна знать, что я с вами говорила, она мне не простит.
— Имя, всего одно имя…
— «Страшный Суд».
Он недоуменно посмотрел на нее.
— Это бар напротив Дворца правосудия, в Пуатье. Там собираются полицейские. Мартин ходил туда, когда работал в полиции, там я всегда могла его найти. Не знаю, ходит ли он туда сейчас. Там вам могут рассказать о нем. Но не говорите, что это я вас туда направила!
Норбер выпустил ее руку.
— Благодарю вас, — сказал он.
Она подтолкнула его к выходу, открыла дверь, и он оказался на лестнице.
— Женевьева! Кто там?
Дверь бесшумно закрылась. Норбер услышал, как женщина ответила, что это говорило радио. Он еще раз посмотрел на картонку на двери. «Мадам Флёр Лансуа и ее дочь».
Тихий маленький ад.
52
Небо нахмурилось. Накануне еще было солнечно, а с утра набежали темные тучи, закрыли солнце, казалось, скоро пойдет дождь. Николь подумала: «Хорошо бы дождь не начинался до окончания похорон. День и так выдался мрачный, а если еще и погода испортится…»
Луиза, выпрямившись, стояла рядом с ней, словно памятник скорби, глаза у нее были красные. Николь было очень ее жаль, она обняла старую женщину за плечи и притянула к себе. Служанка повернула к ней голову и посмотрела на нее. Глаза ее были сухи, но в них таилась глубокая печаль.
— Если я что-то могу для вас сделать…
— Я знаю… Спасибо…
Словно нехотя, кортеж тронулся с места. Николь отпустила Луизу и посторонилась. Луиза со своей дочерью и зятем пошла за катафалком.
Николь не могла поверить в случившееся. Как же Жозеф утонул в таком мелком месте? И зачем ему понадобилось переходить ручей, чтобы вырвать траву на другом берегу? В этом не было никакой необходимости! Скоро начнется зима, и несколько сорняков вокруг водопада совершенно им не помешали бы. Но нет, он начал вырывать траву на одном берегу, бросая ее на землю, потом увидел сорняки на другом и решил, что от них тоже нужно избавиться. Дальнейшее несложно угадать: он переходил ручей, прыгая с камня на камень, поскользнулся, упал, потерял сознание и захлебнулся в ручье тридцати сантиметров глубиной. И это за несколько месяцев до пенсии… Как глупо.
Николь никак не могла примириться с такой несправедливостью. Она вздрогнула от бессильной ярости. Даниель, который шел рядом, обнял ее за плечи, как несколько минут назад она обнимала Луизу. Он ничего не сказал, но ей стало немного легче.
Рядом в молчании шагали Матьё и Хлоя. Дети настояли на том, чтобы проводить Жозефа в последний путь, и сегодня не пошли в школу. Они были потрясены смертью человека, которого знали с рождения и которого воспринимали скорее как дедушку, чем как слугу. Эта внезапная смерть заставила их повзрослеть сразу на несколько лет. Они поняли, что взрослые не вечны, что смерть — не просто сцена из фильма, после которой актер идет на следующие съемки.