- У него имя есть, - шепчу себе под нос. И уже не могу сдержать слёз…
- Так какое ты право имеешь меня обвинять? – продолжает мой муж, - Я был верен тебе, если можно так выразиться, я сердцем был верен. А тело… Это… Это чёрт знает что! В самом деле, Егор? Ну, чего мы тут, правда, как дети?
- Всё в порядке, эмоции – это нормально, - одобрительно хмурится доктор. Опять поправляет очки своим «фирменным» жестом.
- Ну, просто святой! – добавляю я тихо, - Человек наивысших моральных устоев.
- Да, представь себе, - хмыкает Окунев, - А ты… Ты…
- Ну, кто я? – устремляю глаза на него. И плевать, что они уже влажные! А по щекам, портя тщательный грим, текут слёзы.
Окунев держится. Слово, которое он вознамерился произнести, до сих пор продолжает гореть в его серых глазах. Губы сомкнуты, подбородок дрожит.
«Ну, давай же», - молю его взглядом, - «Скажи это вслух. Назови меня так, как сто раз называл про себя».
Вместо этого он произносит:
- Знаешь, что мне сказал твой любовничек? Ещё на заре ваших с ним дел.
Я молчу, а он между тем продолжает:
- Сказал, что ты для него – эпизод. Довольно приятный, стоит сказать! Но он никогда не оставит жену и ребёнка, даже ради такой, как ты.
Мой взгляд каменеет, лицо расслабляется. Боль оседает в душе…
- Ты врёшь, - говорю, - Ты всё врешь.
Окунев смотрит с сочувствием:
- Нет, моя милая. Все мужики одинаковы. Развестись обещаются те, кто никогда не разводится. А те, кто разводится, те - дураки.
Он тянется к чашке, отпив, сообщает:
- Егор, сколько нужно сеансов, для нас с Маргаритой?
Егор, всё это время следивший за нами, кусает губу, поправляет очки:
- Это зависит от того, насколько явственной будет динамика.
- Ты можешь по-русски сказать? – просит Окунев.
Егор произносит:
- Не меньше пятнадцати. А, может, и больше. Есть пары, которые ходят почти постоянно, с небольшими перерывами. Это как фитнес для тела. Если начал, то будешь ходить. Кому-то хватает интенсивного курса терапии, чтобы устранить все проблемы, а дальше они уже сами справляются. Так что, всё субъективно.
Окунев хмыкает:
- Кофе остыл, дорогая! Ты пей, - он берёт меня за руку, - У нас всё получится, правда?
Я же никак не могу перестать повторять в голове его фразу: «Сказал, что ты для него – эпизод». Он не мог так сказать! Не Левон. Или… мог? Почему я уверена в нём. Ведь он врал! Я врала. Все мы врём, без разбора.
В машине, куда я сажусь после пытки, ко мне возвращаются чувства. Опять ощущаю, что колет в районе груди. Я ныряю туда, невзирая на то, что прохожие могут увидеть. У основания чашечки, прямо под грудью, чувствую фантик конфеты. Вынимаю её. Наконец-то!
Окунев курит в окно, наблюдая за мной:
- А ты молодец!
Я молчу, открываю обёртку. И правда, вишнёвая!
- Рит? – произносит он.
Нам пора ехать домой. По пути заберём дочь из школы. А Севка у нас уже взрослый, возвращается сам. Я же сегодня специально ушла чуть пораньше, отпросилась с работы. И всё ради этой затеи! После которой меня так колотит, как будто нырнула в холодную воду.
- Ты, правда, так любишь его? Или это гормоны? – говорит мой разборчивый муж.
- Все чувства – гормоны, - пытаюсь уйти от ответа.
- И всё-таки? – требует он.
Ещё несколько дней назад я бы ответила точно: «Люблю!». А сейчас? Я хочу погасить это чувство. Озвучить его – означает, признать. А взаимно ли? Может быть, правда, я – просто приятный момент его жизни, который не смог бы её изменить.
- Ром, я сказала достаточно там, в кабинете Егора.
Он гасит окурок о палец:
- Ну, ладно, - заводится, - Буду расценивать это, как «нет».
- Расценивай это как хочешь, - бросаю я, глядя в окно.
По Питеру трудно сказать, что за месяц сейчас. А сейчас хмурый, серый ноябрь! Скоро выпадет снег, станет легче. А пока, надо только чуть-чуть потерпеть.
Глава 10
Здание нашей клиники довольно старое. Оно подвергалось ремонту всего одни раз, ещё когда папа был главным. Хотя, он и сейчас остаётся главным! Насколько я знаю, Володька, прежде, чем принять любое решение, всегда спрашивает у него. Почему папа отошёл от дел? Говорит, что устал! Мол, такая ответственность. Стал плохо спать. Да и в целом, хотел дать возможность Володьке «побыть королём». А если быть честной, совсем обленился.
В этом здании жили «цари-императоры». Так говорит мой отец! Он всегда называл нас не иначе как «лекари». Но никак не «врачи». А я вот — врачица. Почти что волчица. Хищница, значит! Впрочем, как и Левон...
Не даёт мне забыть о себе. Постоянно пишет и пишет.
«Тебе нравится мучить меня?», «Ты колючий цветок, Маргарита!», «Нам ведь было так хорошо с тобой, помнишь?», «Я скучаю, безумно», «Прости».