- Зайди, не стой на пороге, - произносит он глухо.
Я, чуть помедлив, вхожу. Кладу сумку на стул. Упираюсь глазами в него:
- И? Я жду! Ты вот так вот решил наказать меня, да? Это очень по-джентльменски. Браво!
Левон поднимает ладонь, прикрывает глаза:
- Рита, я уезжаю.
Мгновение молча стою и пытаюсь осмыслить.
- К-уда? - говорю совершенно другим, робким тоном.
Он смотрит. Но не на меня, в угол комнаты:
- В Батуми. Отец заболел.
Подойдя, опускаюсь на стул. Как же стыдно! Я ведь даже помыслить не могла о том, что причиной окажется кто-то другой, а не Окунев.
- А... почему не сказал? - вопрошаю я сдавленно.
Левон усмехается, цокает, словно обжёгшись. Его любимое: «Цок!». У него очень много значений. И сейчас в нём читается боль.
- Как-то всё закрутилось, - говорит, встав спиной, - Я не хотел говорить, пока точно не знал. Но теперь... Без вариантов. Уезжаю на днях.
- Ты... один? - уточняю я.
- Нет, - исправляется, - Мы уезжаем.
Это «мы», словно нож, полоснувший по горлу.
- И... надолго? - мне каждое слово даётся с трудом.
Левон возвышается, я продолжаю сидеть. Нас разделяет столешница. Он отвернулся спиной, мне не видно лица. Только спину.
- Левон, - окликаю, когда он молчит.
Но молчание длится.
- Ответь! - говорю.
- Навсегда.
Я роняю усмешку. Какую-то нервную. Ноги слабеют, но я поднимаюсь. Мне сейчас очень нужно увидеть лицо. Понять, он всерьёз, или шутит?
Обойдя стол, я встаю всего в паре шагов от него. Не решаюсь коснуться. Левон не похож на себя! Спина непривычно ссутулена, словно ему водрузили на шею ярмо. Он всё также стоит, прикрывая ладонью глаза. И как будто не видит меня. Точнее, не хочет увидеть.
- Это правда? - шепчу, - Ты сказал навсегда. Это правда?
Вместо ответа, он молча кивает. Но этого мало.
- Левон, - я касаюсь руки.
- Уходи, - отзывается он. Отзывается резко! Так резко, что я прижимаю ладони к груди.
- Почему? Что я сделала? - слёзы уже затмевают обзор. Но я не намерена двигаться с места, пока не увижу его тёмных глаз.
- Потому, - говорит он, - Потому, что так надо.
- Левон! - не могу я поверить, что слышу подобное. После того, как он только что объявил об отъезде, - Мы с тобой... не увидимся больше?
Даже сама эта мысль причиняет мне боль. Неужели, ему совершенно не больно?
- Уходи, я сказал! - он рычит.
Слёзы текут по щекам. Стиснув зубы, бросаюсь к двери. Вот только Левон успевает схватить меня за руку...
В объятиях, жарких, как лава, мне так безмятежно, привычно, легко. И тело мгновенно ему отзывается, словно родник пересохший, дождю. Нащупав ладонями мокрые щёки, он вытирает с них влагу, губами и пальцами. Мнёт, прижимая к себе. Я дышу им! Стараюсь запомнить. Тот запах, который впитала ноздрями и порами. Силу его нежных рук.
- Незабудочка, милая, девочка сладкая, как же я там, без тебя, - шепчет он.
- Нет, нет, нет, - обнимаю его крепкий торс, - Не пущу!
Зарываюсь лицом в его грудь, ощущая биение сердца.
- Моя нежная, моя сакварело, - говорит, прижимая к себе.
Это слово — последняя капля. Я прекращаю держать эту боль в своём сердце и плачу навзрыд.
- Ну, ну, не рви душу. Я ведь не железный, не каменный, а? Ламазо, м? Чемо ламазо[1], - причитает Левон, гладит меня по дрожащей спине, - Видишь, весь свитер мне промочила своими слезами. Не стану стирать, до конца своих дней не сниму.
Я усмехаюсь сквозь слёзы:
- Ты жестокий, жестокий! - толкаю его, - Ты хотел убежать, не простившись?
- Не хотел, не хотел, - берёт он в ладони лицо. И теперь я могу видеть взгляд, преисполненный боли. И слёзы опять набегают, мешая смотреть.
- Как же так? Навсегда? Я не верю, Левон! Ну, скажи, что вернёшься.
- Вернусь, - отвечает он, цедит сквозь зубы. И сам закрывает глаза, прижимаясь ко мне.
- Ты всё врёшь, - отстраняюсь, - Специально, специально!
- Вернусь, обещаю, вернусь, - продолжает меня успокаивать Лёва.
- Ты ведь можешь приехать? Просто так. Взять билет и приехать? Хотя бы на сутки. А я убегу! И буду с тобой эти сутки. Слышишь? - пытаю его.
Мне всё равно, что он будет там делать. Я не хочу это знать. Про отца. Про жену. Про ту жизнь, что его отобрала. Словно ей не хватило того, что женат! И теперь я жалею, до боли, до жажды себя наказать, покалечить, жалею, что так безрассудно вела себя с ним эти дни. А ведь у нас было время! Ведь мы могли бросить всё и сбежать. Надышаться друг другом. Если бы знали, что так повернётся судьба...