- А…, - открываю я рот.
Только он не даёт мне сказать. Словно теперь моя очередь слушать:
- Ваш муж достаточно часто унижает вас. И унижение это не всегда физическое. Оно может быть и словесным. Вы же стали ему изменять, насколько я понимаю, из мести. А затем увлеклись, так сказать, вошли во вкус. Это замкнутый круг! Вам нравится ощущать себя виноватой. Принимать унижение, как должное. А затем снова мстить за нанесённую обиду.
- А…, - снова пытаюсь я вставить хоть слово. Но, нет! Он ещё не закончил:
- Вам следует сделать усилие над собой. Одно из двух. Либо вы меняете себя, но это навряд ли. Либо принимаете себя такой, какая вы есть. Со всеми своими склонностями и предпочтениями. Боюсь, ваше счастье зависит от наличия рядом субъекта агрессии, это ваш муж.
Ромик смеётся:
- Агрессии, блин! Вот только не надо делать из меня тирана, ясно? Я ей всё разрешаю. Даже налево ходить разрешаю. Где такие мужья? Покажите мне, а? – он разводит руками.
Я же никак не могу вернуть себе дар речи. Жертва. Я? Значит, мне это нравится? Он это хотел сказать? Я только что, целый час изливала ему свою душу. А он такой сделал вывод из этого? Что мне нравится быть униженной и оскорблённой. Потому, что я жертва? Чудесно, слов нет!
- Теперь касаемо вас, - обращается к Ромке.
Тот, приготовившись слушать, садится удобнее. Наверное, ждёт, что сейчас ему скажут, какой он хороший и правильный? Только вот речи доктора совсем не похожи на похвалу:
- Ваша самооценка занижена, в силу разных причин. Виной тому возраст, частично. Желание доказать себе самому, на что вы способны. Жена для вас пройденный этап. Так как она уже ваша! Но, в то же время, вы не можете позволить себе потерять её, и потому позволяете ей, как вы это назвали, ходить налево. Вот только хождение это даром не проходит. Опять же, оно бьёт по вашему самолюбию. Которое итак в достаточной мере уязвимо. То есть измена порождает измену. Неспособность влюбиться, боязнь всевозможных привязанностей стимулирует вас к неразборчивым связям…
- Каким таким неразборчивым? – взрывается Ромка, - Я очень разборчив!
- Ага, - подтверждаю с усмешкой, - Разборчив, не то слово.
- Ты молчи, давай, жертва, - бросает он мне.
- Вот! Об этом я и говорю, - продолжает Егор, - Ваши попытки унизить жену повествуют о том, что глубинные комплексы требуют боли. С её помощью вы ощущаете себя значимым, важным, держащим всё под контролем.
- Комплексы? – Окунев даже вперёд нагибается, - Это у кого? Это у меня комплексы?
- Не всё подчиняется вашему плану, увы, - произносит Егор, как будто не слыша протестов, - Отношения вашей жены с другим мужчиной – вот главный триггер для вас. Вы были настолько уверены в том, что она никого не найдёт, что теперь не способны себя контролировать. Принуждение – это своеобразный способ её наказать за то, что вы сами же ей разрешили.
- Я не разрешал! Я…, - осекается Окунев, - Какого чёрта вообще? Я просил нам помочь, а не макать нас в говно, как щенков.
Егор поправляет очки:
- Я пытаюсь.
Я, кажется, вот-вот разрыдаюсь.
«Это замкнутый круг», - звучит в голове его голос, - «Вы – женщина-жертва». Чувство такое, как будто я по секрету ему рассказала о самом интимном, о том, чего даже подруге сказать не могла. А он насмехается, тычет… Как Ромик сказал? Как щенков.
- Ты вообще, что о себе возомнил? – входит Ромик во вкус, - У тебя самого-то семья есть?
- Я в разводе, - признаётся наш доктор. Наш семейный хирург. Препарировал нас, а теперь предлагает нам: так и живите.
Ромик знал о его личном статусе, но услышав об этом сейчас, разражается смехом:
- Вот! Ты даже свою семью не сумел сохранить? Как ты вообще можешь кому-то что-то советовать? Себя излечи для начала! Врач-мозгоёб, - он встаёт, говорит мне, - Марго, мы уходим!
Я уже шмыгаю носом. И даже в одежде, ощущаю себя без трусов. Стыдно-то как! Я ему приоткрылась, доверилась. А он: ты сама виновата. Я знаю итак, что сама.
- Маргош, - тянет Окунев, - Ну, не плачь, моё солнце. Пускай этот недоучка других учит жизни. Идём?
Я, поддавшись, встаю. Однозначно, что женщина-доктор была бы гораздо умнее и тактичнее. Уж она поняла бы, что значит рожать. И как после этого бывает трудно вернуться к обыденной жизни.
- Откуда грамоты взял? Сам нацарапал? – приговаривает Ромик, ведя меня к двери.
Я, вытерев слёзы, бросаю:
- И кофе у вас говно, Егор Аристархович! И сами вы дрыщ и очкарик!
Егор шумно дышит. Но, не удостоив нас репликой, продолжает молчать. А что тут скажешь? На правду же не обижаются!
Мы с Ромкой выходим. Я – первой. Затем уже он. Мариночка, видимо слышала фразу, которую я намеренно громко сказала. И теперь затаилась в углу.