Ощущаю, как сводит желудок. Надо было поесть, прежде чем делом заняться. Попросить у него откусить? Ну, уж нет! После его намёков на мои габариты... Он ведь, и вправду, меня измерял. Невзирая на то, что я спрятала ленту. А он измерял меня ниточкой. А ниточку мерил линейкой.
- Ну, вот! Сто четыре! - изрёк по итогу.
- Никто не меряет ниткой! Это погрешность, - потрогала бёдра.
- Погрешность может быть сантиметра два, это максимум. Но не четыре же? - возразил Ромик, словно швея.
- Откуда ты знаешь, Ром? - раздражённо заметила я, - У тебя нитка специально с запасом.
- Так, ты давай не юли! Ты проспорила, в общем-то. Помнишь, что именно? - хмыкнул он, тронул себя ниже пояса.
Я скривилась:
- Отстань! Я с тобою не спорила! Это ты сам с собой. Вот и ласкай сам себя.
Кажется, Ромик обиделся. Я не помню, когда добровольно ласкала его. Когда в принципе делала это? Брала его в рот. Уже и не вспомню. Наверно, ещё до рождения Соньки. А вот у Левона брала...
- Штору подержишь? - прошу я супруга.
Он продолжает жевать бутерброд:
- Щас, доем.
- Ром, не щас, а давай! Я что здесь, буду стоять и ждать? - возмущаюсь.
- Постой! А я полюбуюсь, - он упирает плечо в стену дочкиной спальни. Скрестив ноги стоит, нагло жрёт бутерброд. Смотрит ехидно, с усмешкой, - Приложи к голове?
- А ещё что? - вздыхаю.
- Лучше, чтоб ты была голой, - ведёт он по мне липким взглядом, - Халатик сними.
- Ага, - издевательски хмыкаю я, - Спешу и падаю!
- Не, падать не надо, - бросив в рот последний кусок бутерброда, он отирает ладони друг от друга, после — нюхает их, - Ничего, если шторы будут пахнуть колбасой?
- Иди вымой! - киваю на дверь.
Закатив глаза, Ромик идёт в ванную комнату. Там долго шумит водой, словно весь решил вымыться, прежде, чем мне помогать. Выходит, и правда, без майки.
- Ром, ты издеваешься, что ли? У меня уже ноги болят тебя ждать! - возмущению моему нет предела.
- Закаляйся! - подходит он ближе, - Тебе полезно икроножные мышцы качать.
- Себе мозги подкачай, - огрызаюсь в ответ.
- Делать-то что? - смотрит на белый клубок снежной тюли.
- Держи! - восклицаю.
- Что, просто держать? - поднимает глаза на меня.
- Ну, держи не просто! Усложни как-нибудь, - принимаюсь я вешать, - Ты держишь?
Окунев, взяв ворох ткани в охапку, подносит к лицу:
- Пахнет освежителем для туалета! Этот, как его, ландыш!
- Сам ты ландыш! Это жасмин! - упрекаю его.
Тесьма ещё новая, не разносилась. Так трудно найти, где продеть в эту ленту крючок...
- Ром, подними! - командую сверху.
- Чё поднять? - уточняет.
- Штору, ну что же ещё? - удивляюсь его тормознутости.
Окунев тяжко вздыхает, тянет вверх руки, где ткань уже сбилась в комок.
- Ты можешь расправить её, или нет? Что ты скомкал! - ругаюсь, увидев.
Он громко цокает:
- То подними, то расправь! Ты уже реши, что тебе нужно, Бузыкина?
- Сначала расправь, а потом подними! - объясняю. Вот бездарь!
Расправить сразу же не получается, и мне приходится ждать, разминая затёкшую шею. Когда расправляет, то вижу, что штора помялась...
- Ром! Тебя просить, себе дороже выйдет. Ты вон измял её всю, - недовольство растёт.
- Где измял? Она такая была! - говорит он в своё оправдание. Сквозь ткань мне не видно бесстыжего взгляда.
- Ага, ну, конечно, - придирчиво хмыкаю. Уже половину развесила. Осталась ещё половина.
Неожиданно весь наш процесс стопорится...
- Что там? - кричу я на мужа, который запутался в шторе и дёргает правой ногой.
- Зацепилась, зараза, за молнию! - он нагибается.
- Ром, не порви! - успеваю сказать и пригнуться, увидев, как Ромик, повиснув на шторе, как муха в сетях паутины, хватает напольный торшер. Сперва падает он, а торшер на него.
Приглушённое:
- Аааа, - повествует о том, что торшер угодил куда надо.
Мне не видно, куда. Так как Ромик запутался в шторе настолько, что теперь он походит на бабочку в коконе. Точнее, на личинку жука.
- Ром? - окликаю его.
Тишина подозрительна. Я окликаю ещё раз:
- Ром, ты живой?
Торшер продолжает лежать на боку. А если его так огрело, что он отключился? Не торшер! Ромик. Хотя, и торшер тоже жалко. А Окунев, как ни крути, заслужил...
Я с тоской поднимаю глаза. Половина крючков оторвалась. Даже ленту порвал. Идиот!
Сползаю вниз со стремянки. Он как и прежде, лежит неподвижно. Укутанный в белую тюль, точно в саван. Хоть сейчас клади в гроб.
Я снова зову его:
- Ром?
Реакции ноль. И это уже не похоже на шутку. Осторожно толкаю ногой неподвижное тело супруга:
- Эй, Окунев! Хватит дурачиться. Ну же, вставай!
Нет ответа. Тогда приседаю, пытаюсь найти, где кончается штора. В какой-то момент мне мерещится кровь на узорчатой ткани. Потом понимаю, что это фантазии.