- Ром, - уже тихо шепчу.
Он молчит. Не кряхтит и не дышит...
- Ром, - прижимаюсь к груди, когда между мною и ним остаётся всего лишь один белый слой.
«Стучит, не стучит?», - пытаюсь понять. Вроде стучит. Или это стучат мои зубы?
- Ром! - тереблю его, - Ром, ну чего ты? Совсем обалдел?
«Может, скорую вызвать?», - пугаюсь, кусаю губу. Изучаю пространство вокруг на предмет столкновения. Стол? Или угол кровати? Да, вроде, и то и другое, стоит в стороне. Обо что он ударился? Может быть, всё же торшер?
Я щупаю голову, пол возле чист. Слава богу, что кровь померещилась!
- Ромочка, Рома, вставай, ну, чего ты разлёгся? - пытаюсь его оживить.
Он тяжёлый, какой-то совсем неживой. И тут мне становится страшно... А вдруг это приступ? Инфаркт, как у друга? И что в этих случаях делают? Что?
- Ром, - я склоняюсь к нему. Отгребаю злосчастную штору, - Ромочка, миленький, ну же, очнись!
Лихорадочно думаю, где положила смартфон. И успеет ли скорая?
«Я же врач, господи», - вспоминаю первичные признаки. Что нужно делать? Во-первых, подложить ему что-то под голову. Да хоть ту же штору! Во-вторых, расстегнуть воротник... Он же голый! Почти. А теперь...
Тридцать раз надавить, два вдохнуть. Ну, давай же, Бузыкина, действуй! Сердечно-лёгочную реанимацию знают все. Это азы медицины. Но вот только... Мне лично никогда не приходилось в реальности делать подобное. Во время учёбы, на практике, да! В пределах больницы для этого есть дефибриллятор. Только вот, дома таких вещей нет.
Я седлаю его, чтобы не раздавить. Осторожно привстав, кладу руки на грудь и давлю, по команде, ритмично. Ромик кажется белым как снег. Как злосчастная штора! Которая скомкалась возле него и мешает оказывать первую помощь.
Склонившись к лицу, собираюсь вдохнуть в него жизнь вместе с воздухом. Неожиданно губы его отвечают, глаза открываются. Руки, меня обхватив, прижимают к себе. Легко поменявшись ролями со мной, «больной» остаётся поверх и внимательно смотрит.
Обида во мне неуступчиво борется с радостью.
- Ты симулировал что ли? Совсем идиот? - от избытка эмоций, в глазах моих слёзы...
Ромка смеётся, прижав меня к полу. Тяжёлый какой!
- Вы спасли меня, доктор! Я обязан вам жизнью, - произносит киношно.
- Иди ты! - толкаю. Упираюсь ладонями в Ромкину грудь. И теперь ощущаю, как пульс его бьётся под кожей, везде. Как я раньше не слышала? То ли он умудрился замедлить биение сердца? То ли я испугалась его потерять...
- Испугалась? - словно прочтя мои мысли, издевается он, - Признайся, Бузыкина, ты испугалась?
- Ничего я не испугалась! Клоун проклятый! - я прячу глаза. Прозрачная штора вокруг нас совсем потеряла свой облик. Теперь её снова придётся стирать, гладить, вешать крючки...
- Ромочка, миленький, - кривляется Окунев. Неужели, я так говорила? Не помню.
- Ром, слезь! - мне обидно до слёз.
- Ну, уж нет, - отзывается Ромик. Распяв мои руки с обеих сторон от лица, нависает, касается крестиком шеи, - Ты красивая, Ритка. Безумно! И пахнешь, как ягода. Я так скучал.
Сказав это, он прижимается ртом к моему. И целует... Впервые за долгое время. Взасос. Мы когда целовались, как муж и жена? Нет, не в щёчку, не в лобик. А именно в губы! По-взрослому, как говорится. Наверное, ещё до рождения Соньки. Да, нет же! Утрирую. Но очень давно.
Ошалев от такой неожиданной прыти, я даже размякла. Желая ему возразить, приоткрыла свой рот. И в момент ощутила, как кончик его языка подхватил мою верхнюю губку...
Порыв оттолкнуть его гаснет. И Ромик, почувствовав это, ныряет рукой между тел.
Спустя полчаса мы лежим на полу, на поруганной шторе, которая стала постелью для нас. Я в распахнутом настежь халате. Ромик вообще без штанов.
- Что это было? - дышу учащённо. Я только что кончила. С мужем. Впервые за множество лет.
- Тебе понравилось? - он, отыскав мои пальцы, сжимает их.
Я отвечаю, без тени сомнения:
- Да.
До сих пор не могу прийти в себя. Между ног ещё влажно. От пота, от Ромкиной жаркой слюны. Как давно он ласкал меня там? После Левона, наверное, брезговал? Впрочем, и я не особенно силилась сделать приятное мужу. Сейчас так охота восполнить пробел.
- Я и забыла, что ты так умеешь, - шепчу, сдвинув бёдра.
- Прости, - произносит он с болью, затем усмехается, - Я тоже забыл, какая ты вкусная.
Краснею от этих волнительных слов.
- Скоро Сонька придёт. Ты б оделся.
Вместо этого, Ромик берёт мою руку, подносит к губам.
- Вот как вышло. Проспорила ты, а платить мне пришлось.
- Ты о чём? - говорю.
- О минете, - вздыхает он тяжко.
- Господи, Окунев! Ты бы подумал о чём-то другом. Вон, штору испортил! Меня напугал. Для кого был весь этот спектакль?
- Для тебя, для тебя, моя радость, - смеётся он тихо.