В небольшой аудитории без окон сидели несколько человек — каждый за свои столом. Разного пола, разной национальности, большинство из них были молоды, но все они — и Лейт в том числе — внимательно слушали мужчину лет пятидесяти. Он был в штатском костюме, но выправка и голос выдавали в нём отставного военного. Конкретных речей Лейт не запомнил, но обрывки фраз надёжно врезались в мозг и оставляли после себя след. След из идей, стремлений и убеждений.
«Земля — это наш дом, и наш долг — его защищать…»
«Иногда интересы нашей родины требуют таких поступков, которые простому обывателю показались бы …»
«Честь одного человека — ничто перед великими целями…»
«…от ваших действий будет зависеть очень многое…»
К тому моменту, как Лейт проснулся, он уже растерял подробности пылкой речи отставного военного, но ощущения, которые оставил ему сон, были совершенно чёткими.
Я сам сделал свой выбор. Я принял предложение, от которого не отказываются, и я знаю, почему я это сделал. Для блага Земли. Для блага своей родины…
Наверное, это слишком амбициозные цели для правительственного наёмника, но зато они смогли помочь Лейту оправдать себя в его собственных глазах. Высокопарные речи зажигают сердца, и тот седовласый человек как никто другой знал это. Но с другой стороны, он сам говорил то, во что искренне верил, почему-то казалось Лейту.
Кем были те люди, которые сидели с ним в одной комнате, Лейт догадывался, но весьма смутно. Где они сейчас и жив ли хоть кто-нибудь — он не знал. Но в тот момент они стали теми бабочками, от взмахов крыльев которых меняется история. И на многих крыльях было смертоносное лезвие. История всегда требовала жертв от тех, кто её вершит. Кто-то жертвовал свою жизнь, кто-то собирал жертвы покрупнее и приносил на этот алтарь целые тысячи жизней — жизней солдат, отправленных в бой. А кто-то скромно пожертвовал собственную честь и совесть, не смея потребовать взамен ни славы, ни награды, оставаясь навечно в тени, за кулисами.
Посмотрев на своё прошлое с такой стороны, Лейт принял его с охотой и даже надеждой. В конце концов, он теперь точно был уверен, что он не был предателем или шпионом другой державы.
Но тогда зачем ему понадобилось что-то забывать? Логическая цепочка ни в какую не хотела выстраиваться дальше. Лейту было необходимо обстоятельно поговорить с Крейном и выяснить всё, что можно. И снять с себя все наверняка уже возникшие подозрения о его, Лейта измене.
Интересно, знала ли Нейла такие подробности его биографии? Если нет, то с ней надо быть более осторожным. А если да, то почему не рассказала всё? Хотя может быть, за те два года, что он её знал, Лейт рассказал ей о себе лишь в общих чертах.
Ожидание продолжалось. Лейт, оказывается, проспал всего три с половиной часа, за которые его никто не побеспокоил. Он успел привести себя в порядок, принять душ и переодеться и даже перекусить, прежде, чем наконец-то в дверь его каюты позвонили, и вошёл Виктор Крейн.
Он неторопливо прошёл в каюту, огляделся и, раскинув руки, уселся на диван, на котором больше суток назад Лейта ждала Нейла.
— Расскажешь всё сам? Говорят, чистосердечное признание облегчает душу, — скептически заметил Крейн.
— Я ни в чём не виноват, — тут же довольно резко парировал Дорфф. Но уже через секунду вздохнул, взял себя в руки и вывел на экран компьютера весь лог своих запросов. Разговор обещал быть долгим.
— Я проснулся в половине двенадцатого… — в который раз начал Лейт, иллюстрируя свой рассказ соответствующими записями компьютера.
Он уже привычно воссоздавал свои первые шаги в новой жизни — удивление, посещение медблока, встречу с инопланетянином… Крейн слушал его молча. Только когда рассказ дошёл до повторного осмотра у главного врача, поинтересовался, осталась ли у Лейта копия диагноза. Документ Крейн изучил бегло, но с явным пониманием написанного. При упоминании о повреждениях черепа скупо кивнул, но тему развивать не пожелал, пообещав рассказать всё позже.
Лейт продолжил своё повествование — космические корабли, списки выпускников, трагедия на «Либерти»… Волшебная рука, открывающая все секреты, кроме секрета её собственного существования. Попутно он пытался задавать вопросы, чтобы подтвердить или опровергнуть свои подозрения, но Крейн только отмахивался — позже, всё позже. Лейт говорил искренне и подробно, как на исповеди, но даже самые сильные его переживания не находили отклика у слушателя — разве что устранение Марты Вилье Крейн одобрительно прокомментировал: «хорошая работа».