Амелия подняла голову:
— Нет. Сначала — нет. Она вообще не знала, что Павел был не просто клиент. Она думала, я просто хожу к нему по заказам. Но позже… в самом конце… она всё поняла. И тогда она сказала, что я за это заплачу. Что она мне всё вернёт.
Она потёрла виски, будто вспоминая, как слова Луизы прозвучали тем ледяным шёпотом, от которого кровь стыла.
— Она угрожала мне. Прямо. Чётко. И я знала: она не из тех, кто просто говорит. Она делает.
Воронин смотрел на неё долго, внимательно, оценивая каждую эмоцию, каждое слово.
И теперь в его взгляде уже не было ни смеха, ни лёгкого удивления — только серьёзность, почти тяжёлая, как вечерний туман.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь мне ясно, почему ты всё это так скрывала. Но нам надо копать глубже. Гораздо глубже.
Амелия сидела, уставившись в одну точку, будто проваливалась в прошлое, которое наконец позволило ей дышать — но только для того, чтобы открыть новые раны. Пальцы её дрожали, ложка падала в тарелку и звенела, но она этого даже не замечала.
Воронин смотрел на неё внимательно, терпеливо, словно выжидал, когда память сама подтолкнёт её к нужным словам.
— Ну… — начал он мягко, но настойчиво. — Может, ещё что-то было? Что-то странное. Подозрительное. Кто-то, кто мог заинтересоваться тобой слишком сильно. Вспоминай, Амелия, это важно.
И тут её будто током ударило.
Она вскинула голову, глаза расширились, дыхание перехватило:
— Да! Господи, как же я могла забыть… Угрозы! Я ведь получала угрозы!
Слова хлынули потоком — горячим, спотыкающимся, сбивчивым, но освобождающим.
— Мне приносили коробочку с дохлой птицей… потом венок. Настоящий похоронный венок, представляешь?! Записки… мерзкие, липкие. Я столько всего получала… Я тогда думала, что это Луиза меня пугает, что это её люди… А потом…
Она замолчала на секунду, будто нырнула в самую глубокую часть памяти.
— На той вечеринке, где убили отца Павла… — произнесла она тихо, — был один странный мужчина. Очень странный. И я его тогда не запомнила — ну, думала, может, просто какой-то богатый знакомый семьи… Но потом…
Она сглотнула.
— Потом, когда мы пришли с Павлом на день рождения его матери, в их особняк… он был там. Этот же мужчина. И он меня узнал. Меня.
На секунду по спине пробежал холодок. В голосе её проскользнуло что-то тревожное, как шелест мёрзлой травы.
— Он смотрел… так, будто знает обо мне что-то, что не должен. Улыбался… но это была не улыбка. Это была гримаса, будто он наслаждается чем-то грязным. И именно после той встречи — как по щелчку — начались угрозы.
Она выдохнула, словно сбросила большой камень с груди.
— Тогда я не могла сопоставить всё. Я боялась… я была в аду, в котором не до мыслей. А сейчас… сейчас я вижу, как всё складывается.
Воронин уже доставал блокнот. Его лицо стало сосредоточенным, строгим.
— Как он выглядел? — спросил он, готовясь фиксировать каждую деталь.
Амелия развела руками — отчаяние и бессилие в каждом движении.
— Я не помню… — призналась она горько. — Все лица за все эти годы… они перемешались. Я столько всего видела… и хорошего мало. Я не могу описать его. Я не могу даже вспомнить оттенок его глаз…
Воронин поморщился, но не с упрёком — а с пониманием и рабочей серьёзностью.
— Это плохо, — сказал он тихо. — Но не критично. Я тебе дам фотографии — всё близкое окружение Павла, его семьи, их знакомых. Ты постарайся его узнать. Даже тень узнавания — это уже след.
— Хорошо… — Амелия кивнула. — Присылай. Я попробую.
Он глубоко вздохнул, закрыл блокнот, и взгляд его стал тяжелее.
— И ещё. Завтра встреча с Павлом.
Амелия подняла глаза резко, с надеждой, с какой-то больной настойчивостью.
Но Воронин только покачал головой.
— Ты не пойдёшь.
Слова упали, как камень.
Она будто обмякла, плечи её опустились, взгляд стал стеклянным. Но она держалась — упорно, храбро, как человек, который привык терпеть.
— Почему? — спросила она тихо.
— Потому что это всё усложнит, — ответил он жёстко, но не грубо. — Павел сейчас богаче, влиятельнее, умнее, чем раньше. У него связи. У него репутация. И если ты появишься перед ним живой — он может всё перечеркнуть. Любую нитку следствия. Я не хочу, чтобы Луиза или кто-то другой узнал о тебе раньше времени. Я не хочу, чтобы ты сама мешала нам.
Он смягчился.
— Это не потому, что я тебе не доверяю. Это потому, что так надо.
Амелия смотрела на него и держала лицо. Она не позволила себе дрогнуть ни губам, ни подбородку. Но в глубине глаз — там, где никто не должен видеть — блеснуло.
Боль.
Тихая, немая.