Но она кивнула:
— Ладно. Я поняла.
И Воронин увидел, что она приняла это. Не потому, что ей легко. А потому что выхода нет.
Амелия сидела на диване, будто на островке в море тишины, и смотрела, как Алексей аккуратно допивает свой чай. Его движения были спокойными, почти ритуальными — как у человека, который привык держать всё под контролем. Она чувствовала, как слова, что должны были сорваться с её губ, словно застряли где-то между грудью и горлом. И чем дольше он молчал, тем тяжелее становилось признаться.
Она хотела сказать ему о звонке Павлу. Хотела признаться, что сорвалась, что услышала тот голос, который в прошлом смог разрушить её, и всё же она сама набрала его. Но она боялась. Боялась реакции Алексея, боялась того, что её могут упрекнуть в глупости, слабости, в нарушении правил, которые спасают ей жизнь. А главное — боялась, что он увидит в ней не жертву, а участницу той грязи, из которой она пытается выбраться.
Алексей закрыл блокнот, сказал ей своим ровным голосом, что если что-то всплывёт — пусть звонит. И да, как и обещал, он пришлёт ей на почту фотографии. Всех. Родственников Павла, его друзей, приятелей, коллег — всех мужчин. На что она тихо попросила:
— И женщин тоже… вдруг я кого-то видела тогда, в эскорте. Я тогда не соображала толком, стресс был адский. Лучше всё присылай.
Он кивнул, сдержанно, как человек, который привык уважать просьбы — но и мысленно их фиксировать. Собрал вещи, накинул взгляд на Амелию, будто хотел что-то ещё сказать, но передумал. И ушёл.
И вот в квартире снова стало тихо. Как-то особенно гулко и пусто.
Она осталась сидеть, словно провалившись в мягкий туман мыслей. В этом тумане всплывали куски воспоминаний, неупорядоченные, болезненные. То вспыхнет его лицо — Павла. То его руки. То их первая ночь, когда он ещё был для неё обычным клиентом, когда она сидела на краю кровати, не зная, зачем он смотрит на неё так долго, будто видит больше, чем должен.
Потом — вспышками, будто кадры плохого фильма: его дыхание у её шеи, его смех, их ночь, где всё смешалось — страсть, иллюзии, обещания, от которых ей потом было только хуже.
А впереди, как стыдливый удар, всплыло воспоминание о магазине. О том, как всё сорвалось внезапно, жарко, глупо и отчаянно. Она чувствовала, как эти воспоминания будто подступают к ней волнами — и каждая волна отбрасывает её назад в прошлое, в которое она больше не хотела возвращаться.
Её глаза начали закрываться. Туман густел. Мысли стали мягкими, как подушка, на которую она невольно опустила голову. И под этот хаос, под эти обрывки прошлого, под тяжесть недосказанности — она уснула.
Тихо. Будто мир наконец дал ей передышку.
7 Воронин
Я сидел напротив неё, слушал… и чем дольше слушал, тем сильнее чувствовал — что-то тут не сходится. Не то чтобы она врала в лоб. Нет… но каждая её фраза будто покрыта тонкой плёнкой недосказанности. Словно она держит что-то у себя в горле и боится, что если выдохнёт — всё выйдет наружу.
И от этого у меня внутри всё зудело. Непонятно: то ли жалко её, то ли злость берёт. Такая маленькая, тихая, глаза опущены… а за спиной — грязь, трупы, эскорт, угрозы. И главное — Павел. Вот что меня бесило больше всего: её цепляние за него, эта дрожь в голосе, когда она его имя произносит. Как будто мир на нём держится.
Я слушал её сбивчивый пересказ, ловил каждое слово, каждый жест — и чувствовал: она не договаривает. Сто процентов. Но копать прямо сейчас? Нет. Психолог ведь предупредил: психика у неё как летний лёд — блестит, но тронь не так, и трещины пойдут. А мне истерики тут зачем? Я не нянька.
В голове моей роились мысли, как ядро пчёл. Как она вообще попала в этот эскорт? Как пересеклась с его отцом? Почему именно там, почему именно он? Почему связи её с Павлом такие… липкие? Тут любовью не пахнет — тут что-то другое, более больное.
Я заметил, как у неё дрогнули пальцы на чашке. Как она старалась держаться, но эта её осторожность — она от страха. Передо мной? Перед Луизой? Перед своим прошлым? Или перед правдой, которую сама себе боится признать?
Я записывал имена, отдельные фразы. Тот странный мужчина. Угрозы. Венок. Птичка. Улыбка на вечеринке. Всё это — как отдельные куски пазла, которые кто-то нарочно бросал в разные стороны, чтобы мы никогда не сложили картину. Придётся собирать по одной детали.
К концу её речи она будто выдохлась. Лицо бледное, плечи опустились… Настолько уставшая, что, казалось, просто рухнет на месте. Я дал ей договорить, не перебивая. Не время было давить.
Собрал вещи. Блокнот. Телефон. Она попросила фотографии — всех: мужчин, женщин, друзей, родню Павла. Ладно. Это несложно. И действительно — может, что-то уколет память, спустит какой-то забытый крючок.