Но когда я поднялся, вдруг остро почувствовал: она врёт мне не ради спасения, не ради себя. Она врёт, чтобы защитить кого-то. Или чтобы не разрушить какую-то иллюзию, за которую держится, как утопающая за бревно.
Я попрощался. Она меня проводила взглядом — будто хотела что-то сказать, но так и не решилась.
И я вышел.
По пути к машине я шёл, как сквозь дым. Холодный воздух слегка отрезвлял, но мысли всё равно крутились одним и тем же затянутым кругом, будто кто-то завёл внутри меня старую пластинку и поставил на повтор.
Что она скрывает насчёт этого Павла?
Всё в её поведении кричит о том, что между ними был узел потуже, чем она осмеливается признать вслух. Не просто связь. Не просто постель. Что-то более глубокое, липкое, опасное. Такая привязанность, что человек забывает про инстинкт самосохранения, про страх, про здравый смысл.
Она рвётся к нему так, будто без него она не человек, а только тень. Будто он — её имя, её воздух, её единственная точка на карте, к которой она ещё умеет идти.
Но почему?
Что они там делили? Что между ними случилось, что заставляет её готовой, без колебаний, лезть под пулю? Плевать на правила, на жизнь, на собственную безопасность. Глупость? Любовь? Зависимость? Или что-то такое, чего она даже себе боится признать?
И главное — какой смысл?
Она для них всех мёртвая.
Система защиты свидетелей. Новое имя, новая биография, новая тишина.
Так устроено — исчезнуть, чтобы выжить.
Для Павла она тоже умерла.
Так должно быть.
Так правильно.
Так безопасно.
А она всё равно прётся туда, как будто в последний храм, где молятся о спасении души.
И я иду и думаю:
— Чёртова девчонка… что за узел из неё смотан? Кто её так завязал? И как мне это теперь распутывать?
Кажется, она сама уже не отличает, где правда, где страх, где привычка. Где любовь, а где вина.
Ладно. Хватит крутить в голове этот клубок.
В отделе — сяду, разложу всё по полочкам. Каждое её слово, каждый её жест. Все детали пересоберу, вытяну нитки, которые она прячет. Не хочет говорить — ничего. Я всё равно докопаюсь.
Но одно я понял точно:
Это дело будет трепать мне нервы.
Сильно.
Долго.
Такой девчонке достаточно одного вдоха — и всё вокруг идёт к чёрту, как карточный дом.
Завтра скину ей фотографии всего окружения Павла. Пусть смотрит, роется в лицах, вспоминает. Может, хоть одно лицо откликнется в её памяти, ударит в сердце и вытащит наружу то, что она так упрямо прижимает к себе.
Может, хоть что-то, наконец, выстрелит.
Алексей ехал в офис на автопилоте, ночь уже впиталась в него, как запах в одежду — тяжёлая, густая, с мыслью, что толком-то он и не отдыхал. Перед тем как нырнуть обратно в рабочий омут, свернул к Starbucks.
Взял себе два больших кофе, потому что одного, он знал, всё равно не хватит, и пару пончиков — просто чтобы было, чтобы руки чем-то занять, когда начнётся привычное копание в бумагах.
В отдел он вошёл как в собственную тень.
Сел за стол, разложил блокнот, папки, распечатки, свои пометки — весь тот хаос, который постепенно должен был превратиться в структуру.
И понеслось:
сопоставить фамилии, поднять старые дела, собрать по крупицам всё, что известно о Павле, о его семье, о связях, кто кому друг, кто кому враг, кто каким боком мог быть на той вечеринке, где убили отца.
Он копал, сверял, писал, листал, и время исчезало.
Он не заметил, как ночь растворилась и рассвет, бесцеремонно, как всегда, залез в окна и подсветил стол.
Первые коллеги начали заходить в отдел — зевающие, с кофе, с утренним сарказмом, который в их среде давно стал языком любви.
— Ну что, Воронов, живой? — бросил один.
— Пока да, — хмыкнул Алексей, не поднимая глаз от бумаг.
Другой, похлопав его по плечу:
— Ну и как твоя подопечная? Глазками стреляла? Влюбилась?
Кто-то с другого конца кабинета добавил, смеясь:
— Он вон сам рассказывает, будто у него уже крылья выросли! Ну что, Воронин, встал у тебя на неё ? Не разложил её ещё ?
Смех. Тупые ментовские шуточки, но в них всегда была своя домашняя простота.
Алексей только выдохнул:
— Да нет там такого… работаю.
— Ага, работает он, — фыркнули ребята, расходясь.
-Она то эскортница ещё и элитная интересно же что она умеет.
Шутки скрылись за дверью и снова он остался один — только он, окно, холодный свет утра и эти бесконечные бумаги.
Когда он закончил собирать последний файл, когда наконец убедился, что круг общения Павла аккуратно выстроен — от близких до дальних, от друзей до каких-то мутных знакомых — он откинулся на спинку стула и потер лицо ладонью.