Лицо Павла моментально переменилось. Взгляд затуманился, губы сжались. Я видел напряжение, которое просочилось через каждое его движение, как через сетку, и сразу стало ясно — он что-то скрывает. «Я не знаю, у какой флешки… да, я видел, у Амельки была эта флешка, но… она пропала, — начал он, — мы с детективами ее туда-сюда передавали, туда-сюда, там нет Амелии, куда она делась — я не знаю, у меня ее нет».
В этот момент внутренний голос не обманул меня: он юлит, он скрывает что-то, и я это почувствовал во всем — в напряжении губ, в слегка дрожащих пальцах, в том, как он старался избегать прямого взгляда. Я продолжил, давя на него мягко, но настойчиво: «Ну, как бы ты копировал эту запись? Что сделал? Как сохранил?»
Он напрягался еще сильнее. Каждое слово, каждый взгляд — сигнал тревоги. Я видел, что нервное напряжение нарастает, словно слои его защиты постепенно лопаются. И тут я, не отводя глаз, спросил прямо, что его связывало с Амелией, какой характер этих отношений.
Павел хмурнулся. Лицо его стало каменным, взгляд стал холодным, в глазах мелькнула смесь раздражения и презрения. «Ну… вроде как любовь, вроде и не любовь», — начал он, с видимой неуверенностью, — «Да сами подумайте, какие могут быть чувства и привязанность к какой-то… проститутке? Никакой, понимаете? Чисто спортивный интерес. Завалил, заплатил по Амелии, бросил. Вот и всё. Погуляли, потаскались. Это так, шкурка продажная. Сегодня здесь, завтра там».
Каждое его слово врезалось мне в сознание, будто я слышал совсем другую историю, чем та, что мне рассказывала Амелия. Он продолжил: «И пока мы с ней вроде как мутил-крутил, она помимо меня еще и продолжала бегать по клиентам, тайно, втихаря. Бабки ей нужны были. Луиза ставила её на счётчик, пару раз штрафовала из-за меня. Я однажды сам помог ей с этим, чтобы не потерять девочку из эскорта».
Я сидел напротив него, глаза мои фиксировали каждое движение, каждую интонацию, каждую мельчайшую реакцию. С каждым его словом я осознавал, что Павел — человек сложный, двухмерный, с множеством граней, каждая из которых имеет своё скрытое предназначение. То, что рассказывала Амелия — любовь, доверие, привязанность, нежность — тут же рушилось передо мной. Это была совсем другая правда: расчёт, деньги, контроль, двойные игры.
Внутри я чувствовал, как всё складывается в цельную картину, но при этом я не мог избавиться от ощущения, что девочка наивно видела в этом мужчине героя. Розовые очки, которыми она покрыла глаза, теперь выглядели совсем наивными, почти детскими на фоне того, что я вижу сейчас. Любовь, доверие, переживания — всё это смешалось с реальной жесткой, холодной правдой: манипуляции, деньги, власть, расчет.
Каждое его слово, каждая фраза ломали мои представления о её истории, и одновременно я понимал, насколько хитро и умело она скрывала правду о его действиях и о том, что между ними на самом деле происходило. Это было не просто расследование — это был разбор человеческих судеб, игра эмоций, интриг и тайных мотивов, где на кону были не только факты, но и сама психика девочки.
Я понимал, что пока она верила в то, что их связывает что-то большее, чем просто эскорт и деньги, она жила иллюзией. И теперь моя задача — аккуратно вытаскивать правду, ниточка за ниточкой, без лишней спешки, без давления, но с железной точностью. С каждой новой фразой Павла я чувствовал, что открываю ещё один слой этой запутанной истории, и что она, Амелия, так глубоко вросла в эту сеть, что выйти из неё будет невероятно сложно.
Я сидел напротив Павла, пристально смотрел ему в глаза и решил задать самые прямые вопросы, не оставляя ему ни малейшего пространства для уклончивых ответов. «Что конкретно ты можешь сказать про Луизу? Про эти угрозы, про мёртвую птичку в коробочке, венок на двери, записки, кто-то угрожал Амелии?» — задавал я, стараясь, чтобы голос был ровный, но в нем ощущалась сдержанная тревога.
Павел рассмеялся — тихо, иронично, с таким оттенком надменности, что у меня пробежал холодок по спине. «Я не знаю, — сказал он, — что там этой девочке говорили лично, я не нашёл, кто ей угрожал. Записки какие-то? Мне казалось, что это она сама себе пишет». Его слова вызывали сомнение. В лице у него промелькнуло что-то скрытное, надменное, и я сразу почувствовал — он что-то прячет.
Я не стал сдаваться, и вопрос стал ещё более острым: «А насчёт Луизы? Что ты можешь сказать о ней?»