Я посмотрел на экран телефона, увидел её номер — тот самый, с которого Амелия звонила мне. Цифры были знакомы до боли, каждый номер будто отдавал воспоминаниями о её голосе, о том, как мы когда-то разговаривали, смеялись, ссорились, любили друг друга. Я сидел, держа телефон в руке, и ощущал странное смешение эмоций — раздражение, неловкость, лёгкую тревогу и… удивительное тепло воспоминаний, которое я не хотел признавать даже перед собой.
Мне казалось, что встречаться с ней опасно. Всё слишком мутно, слишком сложно. Она теперь в стороне от моей жизни, а я в стороне от её. Мы расстались, но что если она знает больше, чем ей следовало бы? Что если она открыла перед следователями какие-то детали, которые я хотел оставить в тайне? Я понимал, что любая встреча может всё испортить ещё больше.
Но в то же время мысли о том, что я мог бы её увидеть, пересечься, узнать, что она думает, что нового узнала — пробуждали странное желание. Я сидел, крутя телефон в руках, вспоминая всё, что мы пережили вместе. Помнил, как однажды серьёзно говорил о свадьбе, как показывал ей кольцо, как пудрил ей мозги, убеждая, что хочу с ней быть. Смешно, глупо и, одновременно, жалко. Она, наверное, воспринимала это иначе — как игру, как лёгкую мишень для своих эмоций.
Я глубоко вздохнул, почувствовал тяжесть в груди и понял, что не могу и не должен ей звонить. Ни один звонок, ни одно сообщение не должно пересекать ту границу, которую мы сами установили — границу между прошлым и настоящим. Осторожно убрал телефон в карман, ещё раз взглянул на знакомые цифры, и с какой-то горькой, но ясной решимостью сказал себе: «Нет, сейчас нельзя. Пусть остаётся так».
Каждая мысль о ней, о том, как мы любили, спорили, пересекались в этих туманных играх доверия и страсти, была почти болезненной, но одновременно и живой. И я понял, что лучше оставить всё в памяти, чем рисковать разрушить и так тонкую нить, что связывает нас даже сейчас, на расстоянии. Я сидел ещё немного, погружённый в воспоминания, обдумывая каждую деталь, каждый взгляд, каждый момент, когда она была рядом, пока наконец не собрал себя и не переключился на рутину дня, на работу, на дела, которые требовали моего внимания.
Этот номер остался в кармане — как маленькая тайна, как напоминание о том, что когда-то была она, и что её присутствие в моей жизни оставило след, который ни время, ни события не смогут стереть.
Амелия ходила по квартире, словно по замкнутому кругу, не находя себе места. Каждая стенка, каждый угол будто давил на неё тяжестью прожитых дней. Она не могла ни выйти нормально, ни с кем встретиться, ни даже просто поговорить по‑человечески — мир снаружи словно перестал существовать. Был только её страх, её воспоминания и пустота, которая росла внутри, как трещина в стекле.
Мысль о завтрашней встрече с одногруппницей была единственным тёплым островком. Поехать к Юлиной могиле… хоть что-то настоящее, хоть что-то, что давало ей ощущение, что она ещё живая, что может по‑человечески попрощаться, провести свою подругу, как должна была давно. Но всё остальное ломало её: ни работы, ни возможности выйти, ни привычной жизни. Даже просто позвонить кому-то — и то превращалось в пытку.
А единственная ниточка, связывающая её с внешним миром, — Воронин. Только он остался чем‑то устойчивым, настоящим, человеческим. И, когда одиночество стало распирать изнутри, когда казалось, что она просто задохнётся в этой тишине, — она не выдержала и набрала его номер.
Он ответил сразу, будто ждал. В его голосе не было ни раздражения, ни спешки — и от этого ей стало чуть легче.
— Я не могу так жить, — выдохнула она, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Меня ломает. Я говорила с психологом… но я не могу сидеть запертой. Я просто… задохнусь. Я ещё не пережила всё. Я даже не понимаю, чем мне заниматься.
Воронин слушал, ни разу не перебив.
Потом сказал спокойно, твёрдо, тем голосом, который всегда будто ставил опору под ноги:
— Потерпи до вечера. Вечером будут хорошие новости. Не переживай. Готовь свою курочку… Я приду, если ты не против.
Амелия впервые за день улыбнулась — такая тихая, едва заметная улыбка, но всё же живая.
— Нет… я не против. Приди. А что за новости?
— Сюрприз будет, — сказал он.
Она невольно вздрогнула. После всего пережитого она не любила сюрпризов — слишком много из них оборачивались болью. Но промолчала. Он ведь старается.