– Хочу мои 30 сребреников, – жалобно произнесла Ванда и покосилась на обшарпанный, ветхий сундук с немногими пожитками. В доме царила сырость и плесень. Хозяйка скромного убежища в полный рост почти касалась головой потолка, по которому, как и по стенам, полу, ползали муравьи и пауки. Иногда ее посещали змеи, юрко просачивающиеся сквозь щели между бревнами на крыше полуземлянки. Дверь шаталась, с каждым разом женщина все более трепетно ее закрывала, чтобы она не рухнула в самый неподходящий момент. Черная печь стояла в углу. Ванда рано поняла, что любая работа, какой бы унизительной, мерзкой она не казалась ее некогда нежному, но робкому нутру, будет благом. Все труднее становилось доставать еду – сказывалась болезнь и слабость. Спасением в тяжелые времена, когда разногласия терзали душу, была маленькая украденная иконка. Ее Ванда берегла пуще глаза и никогда не решилась бы продать. Ведь от глубокого отчаянья Ванду спасала вера в Бога. Когда-то ее робость переросла в трусость, и эта вера была единственным, что помогало ей. Сейчас она боялась остаться в этой тьме на всю жизнь. Грешница до крови билась о пол в мольбах о прощении и снова грешила. Не потому, что лицемерила, а потому, что не знала иной жизни.
– Хоть бы 30 сребреников… – мечтала Ванда, пытаясь уснуть на широкой полусгнившей скамье в одной хрупкой от старости рубахе с мужского плеча. Она лежала, подтянув колени на жестком сене, и, то и дело давя клопов, старалась уснуть, давно не замечая тлетворного запаха жилища.
Воздух становился плотнее. Немыслимая духота перебивала дыхание. Ванда в полудреме переворачивалась с боку на бок, рубаха промокла насквозь от пота разгоряченного тела. Перстень искрился на столе, пока не вспыхнул ярким ослепляющим светом, заполонившим жилище. Женщина проснулась. Она опустила босые ноги на пол, по которому стелился синий дым, окутывал бледную кожу, сгущался все сильнее, скрывая под собой все больше и больше предметов. Он наливался со всех сторон и поднимался волной к скамье – еще чуть-чуть и дым затопит всю землянку целиком. Ванда вскочила и словно в бреду начала метаться по комнате, пока не заметила дрожащий перстень. Синяя волна поднялась и накрыла ее с головой, обрушившись огромным валом. Все закрутилось в водовороте и исчезло. Ванда стояла в центре, растерянная, красная, взлохмаченная и с большими глазами. На чемодане восседал человек в красном камзоле.
Вид у него был надменный и слегка женоподобный. На его лице читалось благородство и еще что-то аристократически красивое, как думала Ванда. Это было божественное провидение, ангел с темными кудрями, спустившийся во тьму ее землянки. Она упала без сил на колени, рот ее дрогнул и растянулся в широкой гримасе. Засаленные волосы падали на глаза, и Ванда ненавидела себя как никогда прежде. В эту минуту она сожалела о своем существовании и презирала себя, а ее синеглазая мечта восседала на сундуке. Кто это? Что это? Неважно. Всей душой она желала быть равной гостю. Другая же половина женщины тряслась от ужаса.
– Кто ты? – задеревеневшие губы еле шевелились, язык будто распух и не помещался во рту. Ванда не чувствовала кончиков пальцев, онемевших от страха. Щекочущее чувство поднималась с низу живота и закручивалось внутри, стискивая органы в единый узел. Ее тошнило.
– Я твой ангел.
– Кто?
– Твой слуга, – голос затих и божественное провидение растворилось в воздухе.
Ванда сидела, оторопев, на холодном полу. Все ее тело дрожало как лист на ветру, холодный пот скатывался по спине, с кончика носа, висков. Женщина слышала стук сердца.
«Если бы…» – подумала Ванда, немного успокоившись и убедив себя, что все увиденное было не более чем сон, и рухнула на скамью.
***
Ванду разбудили крики и дикие удары в дверь, которая, не выдержав натиска, с треском расщепилась на две половинки. В полуземлянку ворвались прохлада раннего утра и подгоняемые ветром стражники, без промедлений накинувшиеся на полусонную женщину. Схватив бедолагу под руки, они поволокли ее прочь, и только маленькая, как сорванный ветром листочек, мысль все кружилась в бредовой голове: «А как же дверь…иконка…перстень.»
Просторную гридницу освещали заморские люстры, которые князь привез из Европы. Он восседал на высоком обитом красным бархатом троне с позолоченными подлокотниками, украшенными вензелями и драгоценными каменьями. Трон был неимоверно высок, но несмотря на громоздкость, не затмевал собой князя, а подчеркивал его статную и величественную фигуру. По обе стороны, окаменев, стояли в красных кафтанах гриди. Они держали алебарды на плечах, высоко приподняв подбородок. В стороне от трона протянулись длинные столы, покрытые белой скатертью, за которыми сидели бояре и советники.