Ванду, как мешок, швырнули к ногам князя. Бедная женщина, едва не выбив челюсть, не почувствовала боли и жжения в ободранных коленях и руках; она мгновенно склонила голову к ногам князя и начала биться челом об пол, как некогда билась в молитвах, но на этот раз ее всю трясло от волнения и страха. Ванда, не поднимая глаз, подползла к князю и губами коснулась полы его кафтана, прошитого золотыми нитями.
Князь в тридцать лет имел легкую седину на висках. Лицо украшали узкие глаза, смотревшие холодно и даже жестоко. Возникало ощущение, что князь обладал внутренней необъяснимой силой, которая заставляла присутствующих трепетать и бояться.
Князь выжидающе смотрел, подперев рукой голову и вытянув ногу. Он не спрашивал, а ждал, пока один из советников объяснит прибытие крестьянки.
– Ваше Сиятельство, привели доносчицу на господина Загребаева, – произнес щуплый советник, сидевший по правую руку. Чуть седоватая, но все еще черная и густая борода, достававшая ему до груди и смотревшаяся слегка комично вместе с маленькой лысенькой головенкой, из которой в разные стороны нелепо торчали уши, смешно подергивалась при разговоре. Крючковатый нос советника смотрел строго в пол, а неприлично пухлые губы, хоть и не сильно выделявшиеся под бородой, все же были слишком женственными, что никак не сочеталось с острыми скулами и грубым мужским лбом.
Советник развернул бумаги и начал читать:
– «…доношу, что в городе есть скупщик, который ведет торговлю краденным…», – советник ястребом взглянул на застывшую Ванду.
– Вчерашним вечером эта женщина донесла на господина Загребаева, уважаемого горожанами человека. Мы проверили ее донос, Ваше Сиятельство. Несмотря на хорошую репутацию купца, он оказался правдивым. После пыток Загребаев сознался, кроме прочего были найдены…, – плавным жестом князь остановил ненужную ему болтовню. Дело было ясно как день: виновник нашелся – надо казнить в наставленье другим.
– Наградить ее.
– Загребаева повесить. Публично.
– Уводите!
Князь махнул рукой и стражники, схватив еще не опомнившуюся от страха женщину, поволокли ее прочь под легкое, как жужжание надоедливой мухи, перешептывание бояр. Перед самым выходом чья-то полная и розовая рука всунула ей 30 сребреников, которые Ванда впопыхах не заметила.
Она ощутила радость, как только почувствовала себя свободной; но в ее висках билась одна мысль: когда и каким образом она донесла на Загребаева. По коже то и дело пробегал щекочущий холод от осуждающих взглядов и не покидающего ее страха. Опомнилась Ванда, когда один мужик засвистел, бросая любопытные взгляды на нее, сидевшую в одной рубахе в пыли на грязной земле. Однако люди сейчас мало волновали Ванду – 30 сребреников, желанные монетки, которые она так старательно вымаливала, грели душу. Пока она была увлечена мимолетным счастьем и неспешно брела с мешочком звонких, на площади собиралась толпа зевак. С казнью не стали медлить – в тот же час после огласки принялись ее исполнять.
Глашатай с закрученными усами кричал в толпу:
– Еще один ирод пойман! Вглядитесь в него! Он обкрадывал наших детей! Он лишал возможности матерей и отцов спасти их от болезней! Он забирал наш скот и жег наши дома! Такие как он лишают народ последней надежды, грызут аки червь изнутри спелое яблоко. Это урод, это чудовище! Он не только вор, но и убийца! Смерть ему!
С каждым выдохом глашатая все больше и больше раздавалось явной клеветы, которая тешила самолюбие недовольного народа.
Люди на площади давно превратились в громкоголосую толпу, похожую на могучую волну из человеческих голов и голосов, ругани, толкотни, проклятий и ненависти. Голодная, жаждущая, нетерпеливая она выла как вепрь, иступляясь в безумии, готовая разорвать любого. Толпа состояла из одних бедняков с парой монет за пазухой, у которых прямо сейчас кто-то из близких нуждался в чистой воде и хлебе, и они стали участниками жестокой феерии, находя наслаждение и утешение во взрыве ярости, в то время как их последние деньги таскали воришки.