– Он преступник! Он грабил нас, наживался на нашем горе! – не унимался глашатай.
И толпа отвечала ему звериным воем.
– Смерть ему! Да хранит отца нашего, батюшку Царя, Господь всемогущий!
Он кричал, и ему было неважно, что именно; лишь бы был звук, раздающийся эхом в головах. Глашатай увлеченно размахивал руками, притопывал ногой, становясь вперед и как бы устремляясь к одичавшему народу. Покраснев от напряжения и покрывшись испариной, он кричал все громче, размахивал руками все шире, все больше и больше будоражил народ и находил в этом удовольствие. Мужчина чувствовал, как сотни бешенных глаз взирают на него, внимают ему, как они подчиняются мысли и твердому слову.
Ванда с радостью бросилась бы в толпу к остальным ворам, не будь у нее в руках драгоценные 30 сребреников, которые в любую минуту могли исчезнуть. С тоской она все же повернулась спиной к столь удачному месту для промысла, но в последнюю секунду заметила Загребаева, который, в свою очередь, давно заметил ее. Их взгляды встретились, и мелкая дрожь пробежала по позвоночнику Ванды. Она узнала его – своего скупщика, человека, которому была должна солидную сумму и от которого была зависима.
– Вор! Руки ему отрубить! Повесить! На кол его! – махали шапками люди, пока их последние ценности исчезали из-под носа.
Ванда бросилась по темным и узким переулкам к окраине города, к обветшалой землянке, ее собратья так и не поняли, по чьей вине Загребаев погиб. Ей казалось, что она слышит хруст позвоночника, и в ту же секунду завопила вдали толпа, загудела, словно рой шершней, загоготали люди, любуясь искорёженным дергающимся телом. Женщина бежала без оглядки, ускоряясь с каждым восторженным воплем, уже приглушенным и остающимся далеко позади. Она сбила пальцы на ногах, но не чувствовала боли, не видела собственных кровавых следов, тонувших в грязи.
Ворвавшись домой, Ванда кинулась собирать узелок с пожитками.
– Получила 30 сребреников? – женщина обернулась. Ее ангел смотрел ясными, чистыми и невинными глазами. Она уже почти не сомневалась, что это действительно небесный посланник, но что-то пугающее в нем, потустороннее, непонятное заставляло Ванду трястись от нескрываемого ужаса перед ним. Она замерла.
– Кто ты? – вновь прозвучал вопрос. Мужчина подал ей кольцо. Со словами «не потеряй его» он исчез.
– Стой! – крикнула Ванда.
– Вернись! Приди ко мне! – никто не пришел. Не отозвался. Только мышь в углу зашуршала. Женщина собралась сунуть перстень в узелок, но нечаянно выронила его из рук. Старалась поймать, но он постоянно выскальзывал, прыгал, словно живой. Будто жонглируя, Ванда пыталась ухватиться за него, пока не услышала смешок за спиной. Забыв про перстень, побледнев, она развернулась.
– Это ты сделал? – ангел молчал, смотрел не мигая. Ванда сглотнула.
– Это из-за тебя? – ни малейшего движения. Казалось, он повис в воздухе и даже не дышал.
– Скажи что-нибудь, – переходя на писк и съежившись, жалобно простонала женщина. Она неосознанно пятилась.
– Я исполнил твое желание, – гость чуть шире раскрыл глаза вместе с ртом. Все в его движениях было противоестественно. Он не дышал. Говорил одними губами. Не моргал. Руки свободно висели по бокам, безжизненные, будто сломанные. Жесты его были то чрезмерно плавными, то чрезмерно резкими и двигался так, будто все конечности не имели костей. Он наслаждался страхом.
– Меня уб… бьют, – заикаясь заплакала Ванда. Она стояла оцепенев, подперев стенку, слезы капали на пол.
– Кто ты?!
– Что ты хочешь?
– Кто ты?!
– У тебя осталось два желания.
– Оставь меня!
***
Ванда долгое время бродила в одиночестве и нищете по деревням, не смея соваться в город и надолго задерживаться в одном месте. Живот крутило от непрерывного голода, волосы словно пакля и без того ломкие и свалявшиеся, превратились в колтун. Огромные впалые глаза смотрели с бесконечной боязнью. Непрерывный кашель сотрясал обессилевшее тело, которое тлело с каждым днем все более. Едва волоча ноги, она тяжело падала перед открывающимися избами и молила о еде и воде. Слезами жалости заливались бабки и молодухи, глядящие на нищенку, приговаривали, стонали и упивались в молитве к Князю и Господу, закрывая дверь перед ней. Кто-то добрый кидал в грязь горбушку хлеба, кто-то с завидной веселостью потешался над вконец отчаявшейся женщиной. Она не сопротивлялась, когда ее били и истязали; не бежала и не звала на помощь – хворь забирала последние жизненные силы, и, видя это, вездесущий народ заливался горючими слезами сквозь надменный смех.