Псов загнали в псарню. Женщина, униженная, осмеянная, бросилась в спальню, не чувствуя ног.
– Хочу, чтобы меня уважали! Хочу, чтобы меня боялись! – Земидова была готова крушить все на своем пути, вихрем проносясь по комнате, ломая стулья, сбрасывая на пол вещи, вазы, статуэтки, скидывая со стен картины и даже иконы. Все оказалось на полу в растерзанном состоянии. В порыве гнева она добралась до зеркала и разбила его. В осколках промелькнула скользкая улыбка ее благодетеля.
Барин скончался в тот же вечер. В доме установилась тишина – многие до глупой смерти господина, подавившегося абрикосовой косточкой, с нетерпением ждали кончины барыни. Расстроенная госпожа, услышав печальное известие, просияла. Удивился и доктор, полуслепые глаза которого были окутаны кустистыми и седыми бровями. Умер муж – вздох облегчения, счастье. Она думала о деньгах и усадьбе, доставшихся ей как ключ к еще более желанной жизни.
Вдова Земидова оказалась великодушнее мужа. Истоком великодушия стало равнодушное отношение к людям, которых она не могла и не хотела прощать. Воспоминания об издевательствах и презрении, измывающихся над нуждающейся Вандой, накрывали ее тенью непроходящего гнева. И пусть вокруг совершенно иные лица – раны озлобленной души никто так и не сумел залатать.
Ее жизнь несомненно наладилась. Она имела статус в светском обществе, часто принимала гостей, выезжала в другие города, тратила деньги, молилась. Спальня превратилась в храм, пропитанный ладаном. Она боялась: нищеты, одиночества, смерти и божьей кары за грехи. Вечера вдова проводила на коленях перед святыми, поглядывая на их проницательные лица. Ее не покидало ощущение незримого осуждения и присутствия высших сил – только следил за ней не Бог, а дьявол. Ангел стоял за госпожой Земидовой, искупающей грехи.
– У меня закончились желания, – проговорила барыня, видя отражение непрошенного гостя в подсвечнике, – зачем ты пришел? – сердце стучало от страха, граничащего с благоговением перед силой, и бесконечной благодарности за подаренную жизнь и возмездие обидчикам.
– За платой, – легко и весело ответило существо позади, и веселость эта никак не сочеталась с бледностью и искусственным выражением лица.
– Я тебе ничего не должна, – отрезала женщина, обретя во власти губительное высокомерие. Существо, не ответив, исчезло.
Ясной, наполненной россыпью мерцающих звезд и тишиной ночью, барыня Земидова готовилась ко сну. После молитвы она обратилась к одной из служанок за лекарством, прописанным врачом от боли в животе. Она пила его исправно каждый вечер, и сегодняшняя порция ничем не отличалась от прочих – та же желтоватая жидкость с резким кисловатым запахом, разгонявшая тепло по телу, успокаивающая и улучшающая самочувствие несмотря на едкий вкус. Служанка низко поклонилась и тихо вышла, затворив за собой дверь.
Ангел сторожил мадам Земидову всю ночь у постели, не двигаясь, и лишь тускло светящиеся глаза выдавали его присутствие. Барыня задыхалась. Грудь сдавливало все сильнее, боль нарастала. Женщина приподнялась среди ночи измученная – тело ломило, пальцы дрожали и не слушались, кружилась голова. Она попыталась встать, но упала на ослабевших ногах, попыталась позвать на помощь, но захлебнулась в крике и в ужасе не могла отвести взгляд от темной кровяной лужи, уже просачивающейся сквозь щели между половицами. Ее трясло. Живот сквозь жжение пронзила острая боль. Земидова обреченно застонала.
Перед ней явилось видение. Красивое, наполненное легкостью и грации существо присело на корточки и склонило голову, будто со снисхождением глядя стеклянными глазами на исказившееся лицо женщины. Госпожа Земидова исчезла, вернулась Ванда, та самая нищенка и воровка, виновная в своей судьбе лишь отчасти. Извиваясь на полу в запятнанной белой сорочке, она раскрыла от ужаса глаза и, отказываясь принять смерть, кричала хрипло, словно раненный зверь, которого уже никто не услышит.
Драган не раз задумывался о ее судьбе. О том, на что обрек случайную, пытающуюся выжить женщину, напоминавшую ему Маврушу.