***
Холод пробирал до костей. Мелкий дождь жалил, будто назойливая мошка. Туман сгущался, но все еще можно было разглядеть соседний дом, черепичную крышу усадьбы за высоким темным забором, сокрытым плющом. Деревья, голые и тощие, скрипели и прогибались под порывами сильного ветра. Толпа, облаченная в черное, вереницей двигалась по узкой тропинке к кладбищу. Общей атмосфере меланхолии, сырости и смерти вторили вороны, возможно, единственные, кто оплакивал ушедшую. Грустный, налившейся тяжестью и пропахший смертью день, одни встречали как праздник и освобождение, другие – как неясное будущее.
Впереди тащились двое гнедых с запряженными санями. Повозку шатало, она подпрыгивала на выемках и кочках, спотыкалась о камни, и гроб скользил по ней, оставляя царапины. Птицы с шумящих деревьев любопытно подглядывали, ловили мошек и относили их в старые гнезда, где родителей поджидали птенцы. Жизнь, прекратившаяся в одном живом существе, продолжала трепыхаться в других.
Под темным плащом с мешковатым капюшоном шел незнакомец, низко склонив голову.
Крышку гроба сняли, серому небу и легкой мороси открылось мертвенно бледное уставшее и наполненное печалью лицо. Черты его были мягкими, и в то же время чувствовалась острота и жестокость нрава, вернее всего – обида. Женщине сложили руки на груди и положили букет увядших лилий, перевязанных голубой атласной ленточкой, слабо поддергивающейся на ветру. Во всем этом трагизме жизни чувствовалась небывалая противоестественность – живое существо, которому должно быть живым, лежало будто кукла совершенно обездвиженное и потерянное. Чужак видел много смертей, но именно над этой задумался, остановился, вспомнил, мучаясь от терзающего его душу противоречия и сомнения.
Выстроилась небольшая очередь, чтобы проститься с умершей. Люди двигались оживленно, кто-то смотрел на ее блеклое лицо, думая о чем-то своем, кого-то пробирало на жалость – буквально на считанные секунды. Незнакомец прощался с усопшей дольше всех, затем коснулся губами ее хладной щеки и ушел всеми забытый и незамеченный, забрав перстень, которым дорожила Ванда.
***
На скамье в маленькой, но уютной и теплой комнате, сидел Драган, вертя в грубых руках перстень, поблескивающий в тусклом свете лампадки. Мужчина задумчиво вглядывался в отблески и переливы камня, почесывая плавными движениями отросшую бороду. Вечерело. Рядом, на сундуке, обитым стальными пластинами, лежал брошенный промокший плащ. Возле тлеющих углей в углу стояли, склонившись, сыромятные сапоги.
Мужчина надел перстень на безымянный палец и начал ходить из стороны в сторону по комнате – от печи до окна, от окна до кровати, от кровати к печи. В воздухе веяло легким ароматом розмарина, перца и томатов – в котелке доваривалась похлебка. Драган ожидал гостя.
Спустя некоторое время плеча мужчины коснулись чьи-то мягкие тонкие пальчики. Резко похолодало – или Драгану показалось. Он неспеша обернулся. Перед ним стояла девушка лет 19 – хорошенькая, с прелестным, но ужасно поникшим и наполненным грустью лицом. Светлые волнистые волосы были заплетены в тугую косу, и только выбившиеся непослушные завитки обрамляли худое и вытянутое лицо, заканчивающееся острым подбородком. Она слегка улыбалась, если это можно было назвать улыбкой: уголки губ были приподняты, а сам рот будто слегка растянут, при этом на всем лице оставался отпечаток скорби. Белесые брови приподняты словно в испуге, загорелая кожа, обожжённая от полуденного солнца, контрастировала с ее нежной и детской внешностью. Открытый лоб, хоть и немного низковатый, таил нежность в изгибах, как и другие линии Мавруши. Внешняя слабость сочеталась с силой тела, закаленного тяжелым трудом. Демон явился перед Драганом в совсем другом обличии нежели перед Вандой – каждый видел в нем свое желание, страсть, страх – он создавал облик исходя из самых сильных человеческих эмоций.
– У тебя есть три желания, – пропела девушка, смотря не мигающим отстранённым взглядом, будто сквозь Драгана.
– Мне нужно только одно.
По полу поползла дымка.
Спустя неделю Драган заболел. Ему с каждым днем становилось все труднее дышать, болезнь медленно, но верно поглощала его силу и молодость, блеск глаз тускнел, на лице показывались морщины. Синие мешки под глазами, дряблая кожа – мужчина, некогда здоровый, таял на глазах.
Он умирал и молил лишь об одном – исполнении желания. В памяти, поначалу неясно, будто приходя откуда-то издалека, всплывали детские воспоминания. Детство мальчика представляло собой болото, из которого он выбрался без понимания, как жить дальше. Дети росли в нищете из-за отца – скупого и глупого мужику, предпочитавшего утолять собственные природные инстинкты. Отец Фозим часто за стаканом любил повторять: