– Стой. Не шевелись. Только не отпускай. Мужики, кто в армии служил, руки пацану зажмите, я сейчас охрану вызову.
На эти душераздирающие вопли выползли больные из ближайших палат, человек пять–шесть. Не больше. В тех палатах в основном тяжёлые лежат. Так что ходячих немного. Другое дело, палата напротив поста. Мужская. Четырёхместная. Она у нас особая, в ней обычно военные лежат. Вот и в этот раз там «отдыхали» дед-ветеран, «афганец» и два «чеченца». Тот, что моложе своих соседей «дедами» называл.
Вот из этой палаты и вывалился двухметровый бугай с плечами как трёхстворчатый шифоньер и наколкой на плече «ВДВ». Схватил пацана в охапку, зажал между колен, чтобы не дёргался, руки сдавил. Сестра уже что-то в трубку орёт, у неё истерика.
Пацан с перепугу или от боли, а скорее от всего и сразу заревел. Его громкий пронзительный плач услышал папаша. Выскочил он из нашей палаты и с кулаками да криками «А ну, отпусти ребёнка, гад!» кинулся на десантника. В этот момент из военной палаты вывалились ещё два «шкафа» и с громогласным «Стоять!» и «Убери руки, придурок!» кинулись на папашу.
Началась драка. Один щуплый папаша против двух громил, конечно, не воин. На полу с выкрученными руками и распластанной физиономией он оказался практически сразу. Правда, когда один из защитников его оседлал, то хватку слегка ослабил. В этот момент появились четыре охранника с победным «Сапёры уже едут!» и дежурный врач с криками «Что за цирк вы тут устроили, завтра же всех на выписку!»
Пацан орёт от боли и страха, папаша тоже пытается что-то мычать про то, что кто-то что-то не так понял и всё не так, как кажется.
Как ни странно, но самыми невозмутимыми оказались охранники. Всех успокоили. Задыхающегося папашу извлекли из-под верзилы и с требованием «Говори, террорист, а то когда полиция приедет, поздно будет» прижали к стене. Хрипя и давясь словами, кое-как папаша объяснил, что это набор инструментов, просто футляр у него в форме гранаты – «Лимонки». Кто-то из стоявших у стеночки «зрителей» вставил свои «пять копеек». Мол, видел такой набор в продаже. Китайцы тыщами клепают. Теперь оставалось уговорить десантника отпустить мальчишку.
И вот тут возникла проблема. Охранники решили никого к этой миссии не допускать. Но их ждала неудача. Как они не пыталась поговорить с парнем, ничего не выходило. Он только мычал что-то нечленораздельное и всё крепче сжимал пацана, от чего тот кричал ещё громче.
Переглянувшись, «деды» отстранили охранников. Присев перед парнем на корточки, они что-то тихо ему говорили. Слышно было лишь то, как они называли его по имени. «Денис». Через несколько минут этих странных переговоров один из парней встал и начал шарить глазами по полу. Оказывается, Денис всё это время говорил про чеку. Мол, граната с сорванной чекой. Стали искать. Нашли. Вояки быстро оценили подделку.
Каким-то непонятным стороннему обывателю способом, им удалось уговорить Дениса успокоиться, и ребёнок был освобождён.
Медсестру откачали, дежурного доктора напоили успокоительным, синяки и ссадины обработали. И тут приехали сапёры. Сначала ругались. Потом ржали. Долго. А потом решили «десантуру» крайним сделать. Пришлось всем отделением за него заступаться. Реакция-то у парня отменная. А то, что игрушку от настоящей гранаты отличить не смог, так в том его вины нет. Он после ранения на один глаз совсем слепой, а вторым только три верхние строчки видит.
Так что мы его отстояли: и перед сапёрами, и перед приехавшей практически следом полицией. В итоге решили, что действовал парень правильно. Седьмой этаж четырнадцатиэтажного больничного корпуса. Самый центр отделения. А если бы граната была настоящая? А если бы рвануло? До ночи полицейские сидели, писали. А когда уезжали, сказали, что некоторых ещё раз вызовут: тех, кто в самой гуще событий был и всё видел.
А в субботу к «десантуре» друзья приходили. Так палатные «деды» наперебой стали рассказывать, какой у них друг герой. А гости помрачнели, лица почернели, голоса задрожали.
– Мы, – говорят, – живы только благодаря ему. Он калекой стал, а у нас ни царапины. До последнего вздоха помнить будем, что мы, родители наши, жёны, дети – всем ему обязаны.
Притихли «деды». Каждый свою думку думал. Каждому было что вспомнить. Степанычу – как подо Ржевом, десятилетним сыном полка с молоденькой медсестрой Зойкой, раненных с поля боя таскал. Ильичу – как на Саланге их духи трое суток давили, не позволяя головы поднять. Не додавили. Многие тогда полегли. Но отстояла перевал «десантура». Серёге – пацанов своих, головы сложивших под Гудермесом. Впятером с одного двора призывались. Он один вернулся. Да и Денису с друзьями было что вспомнить.