Сидя на этой лавочке Веруня провожала корабль мужа, выходивший из бухты. Здесь она беременная ждала его возвращения. У этой лавочки сделал первые шаги их сын. Здесь же дочь познакомила их со своим будущим мужем. На этой набережной под перезвон ветвей обледеневшего парка они узнали, что станут бабушкой и дедушкой. На эту лавочку уложили её, обмякшую от горя, до конца не верящую в чудовищно-нелепую смерть сына и его семьи. Здесь на любимой набережной, под скорбный скрип сухих ветвей старого дуба и грозный плеск штормящего моря, провожали в последний путь погибших при пожаре офицеров и её Мишеньку, заплативших собой за жизнь полутора десятков курсантов-первогодков. Сюда на набережную она пришла наутро после похорон и просидела на любимой лавочке целый день, вспоминая все моменты счастья до трагического конца, превратившего её весёлого жизнелюба Мишеньку в надпись на бетонном камне у белоснежной ограды.
С тех пор раз в неделю Вера Андреевна обязательно приходила сюда за воспоминаниями. Шли годы, но здесь, на этой лавочке, жизнь останавливалась, как замирало её сердце всякий раз, отдавая любимых и дорогих людей. Хотя, нет-нет, да и проглядывал луч света в дремучие потёмки горюющей души. Вот, на прошлой неделе сюда, к этой лавочке, младшая внучка привела знакомиться своего парня, как когда-то её мама представила им с отцом жениха.
Из глубины парка, где деревья с тоской глядели, как реконструкция центральной улицы вплотную подбирается к царственному старожилу города, послышался гул. Он всё нарастал, поглощая знакомые и приятные звуки. Вот уже потонул в грохоте шум прибоя, в скрежете металла по камням растаял крик одинокой чайки, и голуби, потревоженные рычанием машин, вспорхнули в небо, помахав на прощание сизыми крылами. Это местные власти, вопреки желаниям горожан, затеяли ремонт, решив осовременить парк, привнести «европейский лоск» вместо отдыха. Только шум отбойника и грохот дорожной техники не мешали Вере Андреевне предаваться воспоминаниям.
– Бабуля! Шли бы вы со своими голубями!
Грубый окрик рабочего выдернул Веру Андреевну из переживаний.
– Вы нам мешаете. Освободите скамейку.
– А, что вы собираетесь делать?
Вера Андреевна непонимающими глазами смотрела на вторгшегося в её мир вандала.
– Убираем рухлядь. На этом месте будут торговые ряды.
– А куда же лавочка денется?
– Да кому эта развалина довоенная нужна. Вон, ступайте на нормальную скамейку. Вчера поставили. Сидите себе, на центральную улицу смотрите. Для вас же стараемся.
Глаза Веры Андреевны наполнились слезами.
– Неужто вы и набережную сломаете? Как можно?
– Вот так. Давай иди, старая, не мешай.
Вера Андреевна, взглядом отыскав изящную трость с красивой резной ручкой с трудом встала, осмотрелась и пошла к отремонтированной аллее. Но каменные тумбы и растянувшиеся между ними деревянные перекладины язык не поворачивался назвать лавочкой. Постояла, поохала, вздохнула, да и пошла назад.
Подойдя к ограде, обернулась посмотреть на любимое место отдыха, да и побрела к выходу, туда, где раздавался стук отбойного молотка. Рабочие безжалостно крушили мощёную набережную, выковыривая ломом помнящие не одно десятилетие камни. По ней в канун страшного дня сорок первого, шли нарядные выпускники вглубь парка к летней эстраде и возвращались к морю встречать рассвет. По этой набережной, цокая железными набойками на сапогах, уходили вчерашние выпускники на фронт. Здесь, под фонарями кружились в вальсе Победы истосковавшиеся по хорошим новостям горожане. По этим камням изо дня в день она приходила на свидание со своим детством, юностью, и так трагически оборвавшимся семейным счастьем. И эту жизнь, эту память сейчас безжалостно и бездумно корчевали рабочие. Разбирали по камушку, по частям её прошлое. Казалось, дай им волю, и море осушат, и дно перелопатят, с такой яростью и остервенением крушили они всё то, что незыблемо стояло здесь уже не один десяток лет.
Когда же безжалостная кувалда с грохотом опустилась на мемориальный камень, казалось, навсегда увековечивший память о Мишеньке и его сослуживцах, сердце Веры Андреевны замерло. С трудом сделав несколько спасительных глотков воздуха, она смахнула платочком слезы и, пошатываясь, побрела в арку. У раскуроченной ограды рычали бензопилы, кромсая под корень поросль.