Командующий внимательно оглядел батарею:
– Как же вы так, хлопцы, а? – покачал головой генерал. – Безобразие! Ни один самолёт не пропустили. Всех сбили! Ай-ай-ай!
Бойцы не сразу сообразили, что Конев шутит. Переминаясь с ноги на ногу, они косились на опустившего голову покрасневшего командира и на, отчего-то улыбающихся, комдива и начштаба.
– А почему у вас орудие в сторону своих направлено? – неожиданно строго спросил не понявший шутки замполит.
– Непорядок! – поддержал его, улыбаясь, комдив.
– Да вот, товарищ генерал, – рискнул вступиться за отделение всегда словоохотливый и не сдержанный на язык Морозов, – командиру нашему спасибо. Молодой, да башковитый оказался. Фрицев на обе стороны бил. Мужик, одним словом!
Командующий и комдив переглянулись. А Василий поправил фуражку и отчеканил:
– Командир объединённого отделения зенитной артиллерии младший сержант Сушенко товарищ генерал армии!
Конев посмотрел на Василия, обвёл взглядом оба орудия, бойцов и усмехнулся:
– Мужик, говорите? Ну, положим, мужиком он станет на следующий год, когда восемнадцать исполнится. А вот героем...
Генерал по-отечески похлопал юного командира по плечу и, словно опомнившись, протянул руку:
– Спасибо, сынок! – чуть слышно поблагодарил он.
Пожав по-детски хрупкую, но уже успевшую покрыться мозолями руку, Конев оглядел зенитчиков, замер на миг, и, не выпуская ладонь командира, тихо добавил:
– Всем вам, спасибо!
Повернувшись к офицерам, подмигнул комдиву и громко приказал:
– Начальник штаба! Оформляй наградные документы на оба расчёта. Заслужили!
***
После ухода Конева зенитчики облепили юного командира:
– Ты не серчай, сына, что спрошу. Стар я ужо, – седой боец присел на станину рядом с юным героем. Остальные расселись вокруг. – Ты, конечно, нам командир, тут никто не поспорит. Только... Неужто, правду генерал сказал? Ну, об том, сколько годков-то тебе?
– Так и есть, – смутился Василий. - Семнадцать мне.
– Вот это молодец! – забасил ефрейтор.
Седой бросил гневный взгляд на Морозова и по-отечески, мягко, будто с малым дитятей заговорил с командиром:
– Как же батька с мамкой тебя отпустили, сына? Али сбежал?
Василий нахмурился, оглядел бойцов:
– Погиб отец мой. В 42-м. Здесь, под Харьковом, во время налёта.
Посмурнели зенитчики. Улыбка слетела с лица ефрейтора Морозова.
– Стало быть, сегодня ты за него отомстил, – хлопнул себя по коленям рябой наводчик и встал.
– Разобьём фашистов, вот и будет отмщение. За всех, кто погиб.
– А и то, верно, мужики! – мечтательно вскинул голову к сереющему небу Морозов. – Вот переправятся наши через Днепр, да как попрут фрица до самых стен Берлина. А мы их прикроем. Верно, говорю?
– Верно! – зашумели бойцы.
– И чтобы ни одна бисова душа больше по земле нашей не хаживала, – закуривая самокрутку, добавил седой. – А тебе, командир, от всех нас, стариков и тех, кто помоложе будет… За науку! Спасибо, сынок!
Старый скрипач
Третий день город поливало дождём. Сентябрьское небо надолго заволокло свинцовыми тучами. Где-то совсем близко грохотало и сверкало. По центральной улице, прижимая к себе драгоценную ношу, шёл старик. Сгорбившись, словно от ударов плетьми, он тяжело переставлял ноги. Беспощадными струями вода стекала по плащу. Ветер трепал мокрые седые волосы, пробирался под полы старомодного плаща, подгонял, норовя уронить.
Крепко прижимал к себе старик потёртый футляр. В нём лежало его единственное сокровище – скрипка. Он брёл по улице, опустив голову, и плакал. Капли дождя, гонимые ветром, ударяли в лицо, и редкие прохожие не замечали этих слёз. А они были. Горькие. Безутешные. Слёзы обиды. Слёзы безнадёжности.
Старик возвращался из ломбарда. Он хотел сдать скрипку своей бабушки, доставшуюся ей от деда в наследство. Как говорили, изготовлена она была итальянскими мастерами, хранителями секретов Гварнери. Так это было или нет, но внутри инструмента и правда имелась табличка с надписью на итальянском.