Гельман прошелся вдоль строя, разглядывая лица детей. Пар вырывался у него изо рта. Грину он показался человеком с другой планеты — до того чистым и ухоженным было у него лицо. Туннель накладывал отпечаток на всех, даже тех, кто мог позволить себе комфортную жизнь, но Гельмана это не касалось. Рядом с ним с винтовкой наизготовку шел охранник. Возле валяющегося тела помощника Гельман остановился, и пнул его носком сапога.
— Ну и кто из вас, сопляков, это сделал? — спросил Гельман, повысив голос. Тут же вперед рванулся староста, и уже было протянул руку, чтобы ткнуть пальцем в Эрика, но не успел. Эрик сам шагнул вперед из строя, и стал перед Гельманом.
— Как тебя зовут, дитя? — спросил Гельман.
— Эрик, — ответил Эрик, и вздернул подбородок. С минуту они смотрели друг другу в глаза, Гельман и Эрик.
— Эрик… А фамилия?
— Просто Эрик.
— Хмм… И за что же ты его убил, Эрик Просто?
— За дело! — крикнул Эрик, и с вызовом добавил: — И вот того гада я убью, — он показал на старосту.
— Этого не потребуется, Эрик Просто, — бросил в ответ Гельман. Казалось, что ситуация его забавляет. — Он не справился со своими обязанностями. У вас будет новый староста. — При виде ошарашенного выражения на лице Эрика, Гельман усмехнулся, и добавил: — Считай, что тебе повезло. Скажи спасибо доктору Любе, она за вас вступилась. Если бы не она, ты бы уже был за воротами. Но не вздумай отколоть еще один такой номер. Мне нужно, чтобы здесь был порядок. — Гельман повернулся, и уже через плечо сказал: — Далеко пойдешь, если раньше не убьют, Эрик Просто. Я тебя запомню.
— Господин Гельман, — закричал слышавший весь разговор староста. — Так нельзя, он террорист! Он подбивал быдло на бунт! — Грин отметил про себя, что староста не называл Эрика убийцей, потому что из его уст это обвинение прозвучало бы комично.
— А, это ты… — протянул Гельман, будто только что заметил старосту. — Я же тебе говорил, что здесь должен быть порядок. А ты что наделал?
— Я… — слова застряли у старосты в горле. — Это больше не повторится, я все исправлю!
— Конечно, не повторится, — ответил Гельман. — Ты теперь будешь старшим помощником младшего говновоза. Уберите его! — приказал он охранникам, и один из них тычками погнал бывшего старосту вниз по туннелю. Определили его в самый вонючий и грязный барак, где жили чернорабочие. Он даже пару раз появлялся у них в бараке, меняя парашу. На нем уже не было его щегольских ботинок, и полярной куртки, выглядел он как все, грязный, вонючий, забитый. Потом он куда-то пропал, ходил слух, что прознавшие о его художествах товарищи по бараку скинули его с эстакады, с которой выливали бочки с дерьмом.
Позже, когда туннель уже стал для Грина полузабытым кошмаром, человек по фамилии Вайнштейн разъяснил ему смысл того, что тогда произошло: «Понимаешь, староста превысил свои полномочия. Ему дозволялось бить рабов, но ни в коем случае не калечить или убивать. Это право было только у этих, как ты их назвал? Вспомнил — контролеров. В такой системе, какую построил Гельман, то, что сделал Эрик, значения не имело — просто один раб убил другого. Проступок старосты был гораздо хуже. Кроме того, я подозреваю, что у Гельмана были свои планы на Эрика, на вас всех, если на то пошло. Дети — идеальный материал для манипуляций. Чистый лист, на котором можно написать все, что заблагорассудится. Гельман прекрасно понимал, что, рано или поздно, снег сойдет. Из кого ему тогда черпать кадры для своей гвардии? Из тех, кто помнил старые порядки? Сомневаюсь. Вы идеально ему подходили, особенно — Эрик. Если бы все пошло иначе, я уверен, он бы нашел способ его обуздать, и сделать одним из своих псов. Детей в туннеле для того и отделили от родителей, чтобы воспитать в нужном духе. Это азы. Задачей старосты было выбить из вас дух свободы, сделать послушными исполнителями чужой воли. Он перегнул палку, и за это поплатился…»
Новым старостой оказался сорокалетний мужчина с простоватым лицом, и мозолистыми натруженными руками. Он построил всех, и сказал короткую речь, которая свелась к тому, что, если будет порядок, то будет и хорошая еда, и «условия». Дочка старосты находилась тут же, за стенкой, в бараке для девочек. Староста с гордостью показывал всем ее фотографию. Называл он всех «сынками», похоже было, что человек он неплохой. Эрик, конечно же, хмыкал недоверчиво, но к его скептическим замечаниям никто не прислушивался. Старосту как-то сразу все полюбили.