С того дня он сорвался: стал прогуливать школу, связался с уличной компанией, воровал. «Мама» и «папа» ничего с ним поделать не могли. На все попытки его приструнить, он отвечал одно: «вы мне не родные, идите в ж…». Он даже перестал откликаться на имя, что дали ему «родители». Настоящее так и не смог узнать, поэтому придумал сам, и стал звать себя Эрик. В тринадцать он попал в тюрьму за убийство — в глупой уличной ссоре толкнул соперника, тот упал, и разбил голову о камень. Вместо того, чтобы позвать взрослых, Эрик ушел. Травма оказалась серьезной, и мальчик умер. Эрика признали виновным в убийстве по неосторожности, и в неоказании помощи, и посадили в тюрьму. Официально это заведение называлось иначе, но, по сути, было именно тюрьмой.
— Вот так все и было, — сказал Эрик, и усмехнулся. — Ваше общество сначала лишило меня родителей, а потом и свободы. Я ничего, совершенно ничего вам не должен! Класть я хотел на ваше общество, пусть провалится к черту ваше общество! Оно мне ничего не дало! Если хотите знать, я даже рад, что весь ваш мир рухнул. Вы это заслужили!
— Вот это да, — присвистнул Коцюба. Грин тоже сидел, открыв рот. То, что рассказал Эрик, многое объясняло.
— Да ты понимаешь, что несешь, сопляк! — Летун, против обыкновения, повысил голос, но Коцюба не дал ему продолжить:
— Погоди, Летун. Я думаю, пацан прав, — вот тут пришел черед Летуна и Вайнштейна удивляться. Вайнштейн открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не сказал, так и остался сидеть с открытым ртом. А Коцюба продолжал: — Он, и правда, нам ничего не должен. Мы же не наследники старой Земли Отцов. Государства у нас нет, и принуждать кого-то мы не имеем права — люди нам этого не разрешали. У нас другое общество. Мы свободные люди, и этим отличаемся от тех. кто был до нас.
— Ты хочешь отдать ему детей? — не поверил своим ушам Летун.
— Дети не вещь, чтобы их давать или не давать. Тут он прав, а мы нет. Они люди, свободные люди, такие же, как ты, или я. Если они хотят идти с Эриком, пусть идут. Все, то мы можем сделать, это помочь им. Я сам лично помогу им наладить отопление. Мы можем одну из наших резервных печек отдать, например. Надо будет подкинуть еды и горючки. Стволы они себе сами раздобудут — вон, пистолет уже есть. Так я думаю…
— Что, правда поможете? — прошептал Эрик, и Грин увидел, что на самом деле он отчаянно трусит, прикрывая это маской злости.
— Ну а что, это вариант, — хлопнул по столу Летун. — Решено. Завтра же сходим к Эрику, и посмотрим, что там к чему.
Когда окрыленный надеждой Эрик ушел, ничего не понимающий Вайнштейн накинулся на Коцюбу:
— Ты вообще понимаешь, что сейчас сделал? Он же буйный, как можно ему детей доверять?
— Конечно, понимаю. Вон, спроси Летуна, он, хоть и не сразу, но сообразил, — улыбнулся Коцюба.
— Смотри, Вайнштейн, — кивнул Коцюбе Летун. — Запугать его не получилось — как ты уже заметил, он буйный. Если б мы стали на него давить, он бы собрал свою банду, и слинял подальше. Остановить его мы не в силах. Не убивать же нам его, в самом-то деле? Значит, надо, чтобы он был у нас под присмотром, рядом. Что мы и сделали. Да и дети целее будут, всяко мы их в беде не оставим. Теперь понял?
— В опасные игры изволите играть, товарищи, — покачал головой Вайнштейн. — Ведь совершенно непредсказуемый персонаж. Когда он вырастет, управы на него мы не найдем.
— Это наш человек, — хлопнул Вайнштейна по плечу Коцюба. — Сам хочет жить, своим умом, за свой счет. Такие пацаны — наше будущее. Точно не все эти так называемые взрослые, что пальцем о палец ради самих себя не ударят. Пацан-то прав, это проблема. Нам еще предстоит решать, что делать с теми, кто не сможет создать Семью. А ведь там у многих дети, этих на все четыре не пошлешь.
— Он враг любого порядка, этот Эрик. И он по-своему прав, если, конечно, сказал правду насчет тюрьмы, — вздохнул Вайнштейн.
— Все-таки мне кажется, что он с нами. Мы ведь тоже для старого мира были изгоями… ну, может, не изгоями, но уж точно не большими его поклонниками. Вспомни, как тебя от всего тошнило, и ты сидел у меня на кухне и глаза заливал, — поддел Вайнштейна Коцюба.
— Ну, я-то взрослый. А этот же совсем дикий.
— Как и все дети, Вайнштейн. Все же, я думаю, мы справимся. Он теперь будет часто заходить, вот и наладь с ним контакт, — Коцюба хитро глянул на Вайнштейна. Тот вместо ответа страдальчески закатил глаза.