Не было больше старого усталого человека. Был молодой, прекрасный поэт, проживший за свою короткую жизнь тысячу жизней, испытавший все бури века.
Мастер читал долго. Он оборвал выступление на самой высокой ноте и ушел со сцены. Зал безумствовал, и только женщина с чистым профилем была неподвижна, как статуя.
Женщина и мужчина молча возвращались с концерта. Затем он спросил:
— Правда, это чудо?
— Он старенький и потеет.
И опять они пошли молча.
Вдруг она резко схватила его за руку и потащила к витрине магазина, освещенной мертвенным светом, который почему-то называется дневным.
— Смотрите, — жарким шепотом выдохнула она, — какая сорочка? Прелесть!
Что-то ударило его в сердце.
И опять они пошли молча.
У парадной ее дома свет фонаря вычерчивал чистый профиль камеи. Он не мог оторвать от него глаз.
— Зайдемте ко мне на минутку, — сказала она, — вы же ни разу у меня не были.
Опытный мужчина, он смутился. Он не думал, что с ней можно поступать так, как он поступал с другими женщинами.
— Уже поздно, — пробормотал он.
— Ничего, я живу одна, и мы никому не помешаем.
И они стали подниматься по каменным крутым ступеням старой лестницы.
Потом была ночь.
Расставаясь, она сказала:
— Сегодня мы не пойдем гулять. Приходи ко мне в восемь часов.
На улице холодный косой дождь смыл с него жар прошедшей ночи.
«Как я мог быть с этой женщиной, для которой жалкие тряпки дороже бессмертной поэзии? Нет, я больше не увижу ее никогда», — думал он.
На следующий день около восьми вечера он стоял у парадной ее дома и размышлял:
«А может быть, великие поэты, воспевавшие прекрасных дам, были в плену своей мечты и вдохновения? Может быть, в обыденной жизни это были такие же женщины, как она?»
— Может быть, — громко сказал он и быстро зашагал вверх по каменным ступеням старой лестницы, так быстро, словно боялся, что кто-то опередит его.
Парадокс
Элида Георгиевна, женщина тридцати пяти лет и образцового здоровья, заболела.
Это привело в смятенье ее мужа, профессора математики Константина Константиновича Комарова. Как все мужчины, он был мнителен, и, если у жены случался насморк, он воображал бог знает что, а тут уже три дня Эля температурила — утром тридцать шесть и восемь, вечером — тридцать семь и три. Время от времени побаливала правая часть живота. Врач из академической поликлиники не мог поставить точно диагноз и рекомендовал поместить Элиду Георгиевну в больницу.
— Не беспокойся, — утешал Комарова его приятель Виктор Павлович Погарский, — с женщинами всякое бывает, они — существа загадочные, нужно только поместить Элидочку в солидную больницу, и, как говорится, порядок на Балтике.
— Может быть, к нам в академическую? — неуверенно сказал Комаров.
Ему казалось, что вообще нет больницы, достойной его жены.
— Ну, нет, — у вас кормят хорошо, а лечат, как ветеринары, годится только Образцовая больница, но как туда проникнуть?
— Можно написать бумагу из нашего института? — робко сказал Комаров.
— Идеализм! — засмеялся Погарский. — Бумаги, ходатайства! Нет, дорогой Костя, они существуют для того, чтобы их прикалывали к «входящим» и «исходящим». Устройство в Образцовую, говоря вашим языком, — одно уравнение со многими неизвестными.
— Не решается, — уныло сказал Комаров.
— Да, для этого ваша математика слаба, а в жизни можно найти решение. Нужны связи.
— У меня нет связей, — почему-то застеснялся Комаров, — разве только специалист по волновой механике член-корреспондент Петр Петрович Собейко и академик Иван Никифорович Домоедов.
— Стоп! — остановил его Погарский. — Академик весит, он может пригодиться как артиллерия главного калибра, но в крайнем случае. На этих академиков рассчитывать нельзя, люди рассеянные. Будем действовать по моей схеме. У меня есть приятельница, абитуриентка в мои жены, у этой абитуриентки тетка — завпродмагом, одинокая женская единица, обожает свою племянницу, то есть мою абитуриентку. У тетки-продмага есть школьная приятельница, кассир в Лучшем театре, куда не может достать билета в первые ряды партера сам завадмхоз Образцовой больницы. Понятно?
— Не понимаю, — смущенно сказал Комаров. — Не понимаю, какие-то личности, говоря нашим языком, из разных рядов: тетка-продмаг, кассир.
Погарский с глубоким сожалением посмотрел на своего приятеля, как смотрит учительница на слаборазвитого ученика.
— Скажи, пожалуйста, — спросил он, — сколько лет было Эйнштейну, когда он сделал свое великое открытие?
— Двадцать семь.
— А тебе?
— Сорок восемь, но при чем…
— При том, что Эйнштейн перевернул мир, не достигнув тридцати, а ты, сорокавосьмилетний профессор, не понимаешь простой задачи. Я даже начинаю думать, не купил ли ты профессорский диплом где-нибудь в Тбилиси или в Ташкенте.
Комаров не обратил внимания на эту глупую шутку.
— Да, — сказал он, морщины волнами пошли по его лбу, — прости, я не понимаю твоей задачи, какое значение имеет адмхоз больницы, насколько я понимаю, все зависит от главного врача.
Погарский покровительственно похлопал пухлой рукой по плечу друга.
— Дитя, говоря вашим языком, главврач величина переменная, а адмхоз — постоянная. Хорошо, беру огонь на себя.
Через три дня Элиду Георгиевну поместили в Образцовую больницу, которую часто показывали зарубежным гостям, чтобы они имели представление о состоянии нашей медицины.
Транспортировали Элиду Георгиевну на высшем уровне. Погарский раздобыл у своего приятеля, генерального директора, машину последней заграничной марки. Директор привез ее из какой-то африканской страны, где он самоотверженно работал последние пять лет.
Комаров робко возражал:
— Послушай, Виктор, зачем?.. Так нескромно.
— Ай-я-яй! — скорчил скорбную гримасу Погарский. — Считаешься образцовым мужем и не думаешь об удобствах жены. Стыдно, парень.
Комаров покраснел, хотя и чувствовал, что он прав.
— Престиж, Костя, — поучал приятеля Погарский, — престиж — двигатель успеха.
Когда они подъехали к больнице, сторож широко раскрыл ворота, сестра в приемном покое, увидев из окна престижную машину, встала из-за стола, как только Элида Георгиевна со спутниками вошла в приемный покой, попросила больных, сидевших на диванчиках, подождать, быстро оформила документы Комаровой и приказала, чтобы ее тотчас же провели в палату на двоих.
— Видишь, — торжествовал Погарский, — видишь, любящий муж, что значит престиж.
— Дай бог, чтобы все было хорошо, — тихо сказал профессор математики, неверующий с самой колыбели.
Гордостью больницы был хирург Андрей Тимофеевич Никитин. Все больные рвались к нему, а он делал только самые сложные, казалось бы, безнадежные операции.
Элида Георгиевна лежала уже вторую неделю. Вернее, лежала она только во время сна, а остальную часть суток двигалась, играла в настольный теннис и вошедшую в моду карточную игру «канаста». Иногда в больнице появлялись фоторепортеры из газет и иллюстрированных журналов. Все они наперебой снимали Элиду Георгиевну. Она радовалась и печалилась, потому что в юности, как многие девушки, мечтала о карьере киноактрисы, но других данных, кроме внешних, у нее не оказалось.
Больные находили, что болезнь пошла ей на пользу. Муж навещал ее каждый день. Пропуск как к тяжело больной ему устроил все тот же Погарский.
Глядя на Комарова, можно было подумать, что болен он, а не жена. Константин Константинович исхудал, ссутулился и постарел на десять лет.
Как-то одна из новеньких больных, после того, как Комаров ушел, спросила Элиду Георгиевну:
— Это кто же был, ваш папа?
— Что вы, — обиделась Элида Георгиевна, — это мой муж.
— Бедняжка вы, — продолжала новенькая больная, — такая молодая, красивая, а муж старый.
— И совсем он не старый! — рассердилась Элида Георгиевна. — Это он из-за меня постарел, пока я болею. Он хороший, добрый и к тому же знаменитый профессор.