Из печки выскочил уголек и упал около ее лежанки. Она слегка ахнула и отдернула одеяло подальше. Франсуа заворочался:
— Что там такое?
И тут ей как будто сама пресвятая дева подсказала ответ.
— Ой: я отдернула одеяло от печки и что-то… что-то мне в глаз попало! — она закрыла глаз ладонью и сама почти поверила в то, что сказала. — Ой, больно!
В мгновение ока он оказался перед ней, отвел руку.
— Не горячее попало-то? Не из печки?
Что говорить? Что делать?
— Да нет, не из печки. Может, щепочка какая-нибудь.
— Иди-ка сюда, поближе к огню, я посмотрю. Сядь!
Последнее было исполнить легче всего: ноги и так ее уже не слушались. Она неловко опустилась на колени. Франсуа тоже.
— Подними голову, погляжу.
Одной рукой он держал ее за подбородок, другой ловко завернул веко. У нее захватило дух: он так близко!
— Закати глаз. Теперь посмотри налево. Я не вижу ничего, свету мало… Может, еще свечку зажечь?
— Нет, не надо! — поспешно возразила Селест. — Мне уже лучше. Правда. Наверное, проморгала…
Он все еще не отпускал ее подбородка. Она посмотрела ему в глаза, в них что-то неуловимое изменилось. Она еще немного подвинулась к нему — и он ей навстречу. Ее глаза сами собой закрылись — за секунду до того, как его губы коснулись ее губ. Поцелуй был нежный, как прикосновение пушинки, зато когда он обнял ее, то сжал так, что почти больно стало. Но она не вырвалась.
Он издал какой-то стон — она даже испугалась: вдруг что-то не так сделала? Но нет, все хорошо, только вот почему-то она уже не стоит на коленях, а лежит на спине, лицо Франсуа над ней. Солей была права: их тела сами подсказали им, что делать. Селест погрузилась в какое-то странное состояние: одновременно и небывалое, никогда ранее не испытанное возбуждение, и глубокая, умиротворенная расслабленность… Она уже не беспокоилась насчет того, знает ли Франсуа, что делать дальше. Он все делал правильно.
Звуки были приглушенные, отрывистые, едва слышимые за потрескиванием дров в печке. Солей бы и не услышала их, если бы не прислушивалась — вопреки желанию и правилам приличия.
Интересно, а мадам тоже слышит? В комнатушке темно, не видно, как там она. Во всяком случае, лежит тихо.
Ну, слава Богу, у них, кажется, там все в порядке. Сколько ей еще здесь в холоде сидеть? Она услышала стон наслаждения — чей это, Селест или Франсуа? — и вдруг почувствовала прилив жуткой горечи. Уткнув голову в колени — черт, живот мешается! — она по-настоящему разревелась. Они такие счастливые, ее подруга и брат! А ведь они с Реми тоже были счастливы! Ей так захотелось, чтобы он оказался сейчас рядом с ней, утешил, поласкал ее!
— Господи! Помоги, господи! — взмолилась она шепотом и снова заплакала, безнадежно, безутешно. Ребенок опять зашевелился. Раньше это ее всегда успокаивало. А вот сейчас — нет.
55
Селест лежала счастливо-опустошенная, улыбаясь мужчине, который, приподнявшись на локте, смотрел ей в лицо, освещаемое бликами огня от печки. Никогда еще она не ощущала такой нежности. Она протянула руку, погладила его по щеке, прошлась по губам, задержалась там.
Франсуа поцеловал кончики ее пальцев, отвел руку:
— Не жалеешь?
— Жалеть? Я так счастлива!
— Я бы не вынес, если бы ты сказала, что сожалеешь о том, что случилось. Вроде как я украл что-то…
Когда-нибудь, может быть, она расскажет ему, как сама затащила его к себе в постель, но сейчас не стоит, не время…
— Ты взял то, что я хотела подарить тебе, Франсуа. Я люблю тебя, Франсуа.
Она никому раньше не говорила таких слов, и она знала, чувствовала, что и ему раньше не приходилось никогда этого слышать. И она хотела, просто отчаянно хотела, чтобы он тоже сказал их ей.
— Я мечтал о тебе всю жизнь, сколько себя помню, — прошептал Франсуа. — Когда мы еще были детьми, когда я только начинал понимать, что может быть между мужчиной и женщиной.
Эти слова и то, как он произнес их, удивили ее: почему сейчас, когда она переполнена радостью, он так серьезен, почти суров? Как будто испугался того, что произошло между ними. Странно, она теперь совсем ничего не боится!
— Ты же мне никогда ничего не говорил! — упрекнула его Селест. — Только жуков и угрей за шиворот запускал!