Мадам Одетта не скрывала своего плохого настроения, хотя и не потрудилась объяснить его причину.
— Ты думаешь, она догадалась? — шепотом спросила Селест у Солей, как только хозяйка снова удалилась в свою спальню.
— Любой догадается, стоит на вас посмотреть! — подтвердила Солей. — Не так уж много счастливых лиц сейчас встретишь. А вы оба просто сияете!
— Я даже не подумала, как она воспримет… это…
— Удивительно, если она нас не вышвырнет вон. Ну, ладно, я мясо в суп положила, а сидеть здесь не намерена. Пройтись не хочешь?
— Конечно, такой чудесный день!
— Выгляни в окно! Все серо, сейчас снег пойдет! Совсем свихнулась.
Они провели всю первую половину дня на открытом воздухе — шли и говорили, говорили. Когда они, проголодавшиеся и слегка замерзшие, наконец направились к дому, то столкнулись с Франсуа. Он широко улыбнулся им.
— Снимаемся. Сразу после обеда.
— В путь, на Мадаваску? — быстро спросила Солей.
— Нет. Погода противная, а дальше там жилья вообще нет. Никаких поселков, ничего. Но я нашел другой дом — на тех же условиях.
— Опять вдова?!
Франсуа, глядя на их лица, засмеялся.
— Да нет, на сей раз вдовец. Он постарше — семьдесят четыре года. Сыновья все разбрелись, присматривать некому. Выходить ему тяжеловато, но самое главное… — тут Франсуа хитро прищурился.
— Что, что такое? — поспешно спросила Селест, опасаясь подвоха.
— Дом побольше этого. Спальня пустая — он там не ночует с тех пор, как жена умерла. И еще есть чуланчик за печкой — вода там, во всяком случае, не замерзает! Ну, скажите, не королевские хоромы?
— А характер как? — Солей жизнь уже научила осторожности.
— На дедушкин похож.
У Солей сразу защипало в глазах при воспоминании о дедушке.
Они и вправду устроились как нельзя лучше. Собраться было делом минуты: вся одежда была на них, только одеяла скатали. Оставшуюся оленину с собой не взяли — что, видимо, несколько смягчило сердце мадам Кормье, которая, впрочем, рассталась с ними без всякого сожаления.
Месье Айотт действительно оказался тихим, безобидным старичком. Он был бесконечно благодарен судьбе, пославшей ему двух молодок, потому что они немедленно принялись готовить и убирать в доме, который он, как сам признался, слегка запустил. Старик был вдобавок почти совсем глухой, что создавало добавочное удобство: можно было спокойно, не стесняясь, разговаривать между собой в его присутствии о своих делах.
Впрочем, кое о чем Франсуа хотел поговорить с Селест и без сестры. Такой случай представился, когда Солей в очередной раз побежала во двор по малой нужде — эти отлучки стали у нее все чаще: ребенок давил. Франсуа, прокашлявшись, начал:
— Я тут спрашивал насчет священника. Конечно, нету. Но люди каждую неделю все равно собираются в церкви, и если парень с девушкой решили пожениться, то они там и объявляют, что будут жить вместе как муж с женой. Ну, а потом, если кюре появится, он благословит, а нет — ну, так и живут. Все равно считается по закону. Потому как в церкви же сказали, значит, святое дело…
Селест сглотнула комок в горле.
— Я буду твоей женой, Франсуа. По-церковному, не по-церковному, мне все равно!
Он широко улыбнулся:
— Вот и хорошо. Завтра суббота, как раз и объявим. Месье Айотту я уже сказал, что ты моя жена.
Вернувшись, Солей увидела, как они весело устраивают себе спальню, ну, а уж ей придется в чулане…
Нет, там, правда, было вполне уютно, только вот если бы еще Реми был с ней! Она услышала смех за стеной, месье Айотт что-то там сказал. На одеяло, которое она стелила, упала слезинка. Нет, она не покажет вида; они не виноваты, что она потеряла мужа; они тоже многое потеряли и заслужили свое счастье. Опять зашевелился ребенок. Все чаще это становится. Время подходит.
"Он не будет видеть свою мать в слезах и соплях, — решила Солей. — Я должна научиться смеяться и петь как ни в чем не бывало".
Она вспомнила, что когда-то находила облегчение в молитве. Повинуясь какому-то внутреннему голосу, она опустилась на колени и склонила голову. Она молилась за здоровье и благополучие ребенка, за то, чтобы вновь найти способ радоваться жизни и наконец, несмело и трепетно, — за то, чтобы встретить Реми.
Молитва не облегчила ей душу. Но, по крайней мере, она сумела выйти из своего чуланчика и не испортить настроение другим, а это было уже хорошо.
56
Боль наконец настигла Реми — и какая это была боль! Она усиливалась рывками, и через какое-то время он понял, что его несут. Каждый шаг вызывал очередной взрыв мучительных страданий. Реми то приходил в себя, то впадал в забытье, но боль не проходила. В памяти остались обрывки разговоров: