— Тяжелый какой этот ваш Реми!
— Осторожно, тут скользко!
Однажды они вместе с ним упали в ледяную воду. Реми ощутил такой жуткий холод, что подумал — ну, все, он уже на том свете. Но тут послышался чей-то незнакомый голос:
— Ну, теперь ему каюк уж точно! Он и так бы не выжил — с такой дыркой, а после этой купели… Какой смысл его тащить — только задерживаемся…
Донесся звук как от удара, сердитые голоса. Один из них, странно знакомый, проревел:
— Он тебя из тюряги вытащил! Доведи нас до этой лодки, а потом спасай свою шкуру как хочешь, но до того — горло перережу, если еще раз такое скажешь!
И опять темнота. И боль, какая боль! Реми молился, чтобы это быстрее кончилось. Там, на небесах, он наверняка встретит Солей, и эта мысль примиряла его со случившимся.
Но вот он вроде уже на лодке — качается что-то. Как это он сюда попал? Ах да, они бежали к лесу, по ним стреляли…
— Есть чем укрыть? Он так замерзнет до смерти! — Да это Жозеф, точно Жозеф. Хороший парень…
На него что-то накинули, но теплее не стало. Побыстрее бы… умереть…
— Как думаешь, еще есть надежда? Везет ему — без сознания…
"В сознании!" — хотел сказать Реми и не смог.
— Не знаю, — и этот голос знакомый. Симон, Симон де Витр! — Сделаем все. Помоги-ка. Как бы солдаты нас здесь не накрыли.
— Сюда не доберутся. По ночам они на воде как цыплята себя чувствуют. Мы теперь спасены. Скажи спасибо своему другу.
Больше Реми ничего не помнил. Опять — забытье, короткий миг сознания, боль, холод — и постоянное желание: быстрее бы конец…
Он не умер. Они привезли его на семейную заимку, стащили с него замерзшую одежду, уложили в постель. Обложили подушками, сунули под ноги горячие камни.
Вокруг него засуетились женщины.
— Чудо, что он еще жив, — сказала одна.
— Кровь остановилась от холода, а то бы истек, — объяснила другая.
— Он должен жить. У него жена особенная.
Это сказал Симон. Он наклонился к Реми, потрепал по плечу.
— Ну, я опять к своим. На этот раз этим меня не поймать. Через месяц-два вернусь. Чтобы на ногах был!
Акадийцам, сосланным в Бостон, запрещалось выходить за пределы города, даже в расположенный рядом Кембридж. Но ведь там Жак! Даниэль не могла ждать.
— Нельзя! — сказал ей Андре, когда она поведала ему о своем намерении пробраться туда. — Опасно. Ночная стража всех подряд хватает.
Она бросила на него негодующий взгляд:
— Я должна его увидеть! Хотя он там и с Гийомом, но по семье тоскует, как и я!
Хозяева уже спали — они сидели вдвоем в пустой кухне.
— Нет! — решительно сказал Андре. — Тебе нельзя. Пойду я. У меня есть пропуск, хозяин дал. Найду твоего брата, расскажу ему, что мы задумали. Только смотри, девочка! Твой взгляд тебя может выдать: ты совсем не похожа сейчас на покорную, тихую Марту!
Она задохнулась от обиды; грудь ее высоко поднялась, что не осталось незамеченным ее собеседником.
— Я не девочка! Не обращайся со мной так!
Он улыбнулся, поддразнивая:
— Девочка, девочка. Прехорошенькая притом. Вот подрастешь — в жены возьму. Если кюре отыщем, конечно.
После этого его заявления ей как-то уже расхотелось спорить. Она только сказала:
— Ну, пожалуйста, Андре.
— Нет, и не проси. Ты не говоришь по-английски, дороги не знаешь. Я-то в любом случае выпутаюсь, а вот тебя вытащить, если попадешься, потруднее будет. А пока что готовься! Надо еды поднакопить, такой, чтобы не испортилась в дороге. Запас придется обновлять, конечно, неизвестно, когда точно дернем, но надо быть наготове. Скажи миссис Монро, что у тебя ботинки совсем изорвались, пусть новые купит — в дорогу пригодятся. Плащ теплый нужно. — Он заразительно улыбнулся. — Тот, зеленый, хозяйкин, с бобровой подстежкой, как раз подойдет…
Андре обернулся за один вечер и ночь. Утром, когда она встретилась с ним взглядом — он только что вошел в кухню, — то сразу поняла: поход был удачным. Но им и словом не удалось перемолвиться.
— Марта! Чарльз и Винсентик ждут завтрака! Ты чем там занимаешься? Что за копуша!
— Несу, мэ-эм! — ответила Даниэль на ломаном английском и понеслась с подносом в столовую. Слава Богу, все уселись, она там не нужна, можно, наконец, поговорить с Андре. — Ну? — только и могла она вымолвить.
Андре не спеша намазал маслом толстую краюху хлеба, откусил, пожевал — испытывает ее терпение, негодник этакий!