— У меня к вам новость — из Аннаполиса.
— Из Аннаполиса?
— Да, я там провел некоторое время, был у отца Лаваля.
Лицо Реми сразу осветилось. Ведь это отец Лаваль научил его читать и писать, а его проповеди до сих пор у Реми в ушах стоят.
— Ну и как он? Ему ведь сейчас около семидесяти…
— Семьдесят один, — кивнул кюре. — Неважно себя чувствует, но ум ясный, вас часто вспоминает. Я ему сказал, что вы женились, он просил передать поздравления. Он к Вам как к сыну относится. — И уже другим, более суровым тоном продолжал: — Реми, он умирает. Его дни сочтены, боли страшные. Было бы хорошо, если бы вы его навестили. Это он меня просил вам передать, когда вы появитесь. Конечно, время не слишком подходящее, в общем, вам решать.
Кюре отошел, разговор в кругу мужчин возобновился, но теперь Солей было тем более не до того, чтобы прислушиваться. Неужели он и впрямь отправится в Аннаполис, оставит ее одну? Нет, она знает, что он многим обязан этому отцу Лавалю, но в такое время…
До обеда у нее не было случая поговорить об этом с Реми, а уж во время обеда — тем более. У них были гости: Селест и Сесиль Меньо. Они с Пьером как-то не смотрелись вместе. Девушка выглядела еще моложе, чем Даниэль. Почти все время она молчала, застенчиво улыбалась, когда к ней обращались, глядела на Пьера с тихим обожанием. Интересно, влюбился в нее Пьер или просто так, женщина нужна? Да ведь она совсем еще ребенок, что он с ней делать будет?
Только поздно вечером, когда Реми и Солей остались одни — вроде как вышли садки с рыбой проверить, — смогли обо всем переговорить.
— Ты как насчет Аннаполиса?
— Хотелось бы навестить старика. Знаешь, он мне однажды сказал, что единственное, о чем он жалеет, когда пошел в кюре, — это что у него никогда не будет семьи. У него было двенадцать братьев да еще шестеро сестер, дружная была семья. Тогда он решил, что его прихожане — это и будут его дети, но только когда он нашел меня, оборванного, голодного, он почувствовал себя вроде как отцом, — Реми засмеялся, вспоминая. — Он прямо по библии поступал: не жалел на меня лозы. Но по справедливости, должен тебе сказать.
Что-то сжалось в груди у Солей.
— Значит, в путь?
— Не против? Я недолго. Пару дней туда, пару обратно, а ты со своими пока побудешь.
Ну что она так? Ведь ничего же страшного…
— Мы никогда не расставались — с самого дня свадьбы.
— Верно. Но это ненадолго. Он для меня столько сделал, а я для него еще пока ничего.
— Ты же говоришь, что был ему как сын. Разве этого мало?
— Ну, это не всегда была радость. Только теперь я понял, что такое отец. Это нелегкое дело, знаешь ли…
— Ты будешь хорошим отцом, — промолвила Солей и потянулась к нему губами. Да нет, все правильно, он должен увидеть этого своего отца Лаваля. Но все равно где-то глубоко таилось какое-то нехорошее предчувствие, какая-то тайная боль, которую не смогли унять даже его жаркие ласки.
Аннаполис сильно изменился, однако дом отца Лаваля был все такой же, как много лет назад. Пахло морем, елями, но все перебивал дразнящий запах жарящегося мяса. Реми невольно сглотнул слюну.
Вот так же было и тогда, во время их первой встречи: его привлек аппетитный запах пирога, только что вынутого из печки, он заглянул в дверь, увидел, что кюре отвернулся, и решил этим воспользоваться. Он был босиком, скользнул к столу бесшумно, но пирог был горячий, Реми обжег себе пальцы, выронил его, а тут хозяин и схватил его за ухо. Трудно сказать, что было больнее.
— Так-так, значит, у нас появился воришка! — голос был суровый и не сулил ничего хорошего. — Новичок еще, — немного мягче произнес отец Лаваль, рассмотрев его как следует, но все еще не выпуская уха. — Правил не знаешь, мальчуган. Прежде всего — никогда не воруй у священников, они не такие богатые. Кроме того, мы всегда готовы и так поделиться, чем Бог послал. Надо только попросить. Во-вторых, никогда не хватай горячее — обожжешься. — Он прищурился. — Я тебя вроде не знаю. Ты не из моего прихода?
Реми не мог вымолвить ни слова — от испуга и стыда.
— Нет. Я тебя точно никогда раньше не видел. Ты откуда?
Ухо он его отпустил, но все равно не убежишь: дверь собой загораживает.
— Ну а пирогу-то что же, пропадать? Неси-ка блюдо.
В общем, вместо наказания, к которому Реми уже приготовился, он получил царское угощение. Вкус того пирога он помнит до сих пор. Потом он все рассказал кюре о своих злоключениях: он жил у дяди Гийома и тети Мари, у них было полно детей, еды мало, он как-то раз съел больше положенного, дядя его отстегал как следует, и он убежал.