Барби не договорила, и никто больше не рискнул ничего спрашивать…
По его лицу они сразу поняли, что он не сумел выручить Антуана, как и всех остальных.
"Их больше нет. Мы их никогда больше не увидим", — как-то тупо подумала Солей.
Позже придет настоящая боль, она знала это. Пока они не могли себе этого позволить. Вопросов никто не задавал. Франсуа посмотрел на повязку отца — кровавое пятно расплылось, — потянулся за котомкой с едой.
— Ты можешь идти, пап? Чем дальше до темноты отсюда уйдем, тем лучше. Они скоро пошлют сюда солдат.
Лицо Эмиля приобрело нездоровый, серо-землистый оттенок, но он кивнул:
— Пошли.
И они пошли — Франсуа впереди, Солей замыкающей. Дважды останавливались на привал.
Солей даже не думала о солдатах, которые, может быть, уже идут по пятам. Она вообще ни о чем не думала. Главное — идти и не останавливаться. Когда Франсуа наконец выбрал место для ночлега, она сразу провалилась в глубокий, тяжелый сон.
39
Люди на судах набились в трюмы как сельди в бочке. Даниэль каким-то образом удалось не потерять деда — хотя он так и не осознал, где он и что им предстоит. Устроившись в уголке вонючего трюма, она усадила его, прижала к себе, больше она ничего не могла сделать для старика.
Утром третьего дня после погрузки — во всяком случае, Даниэль думала, что пошел уже третий день, — люк наверху распахнулся. Даниэль заглянула в лицо старика. Все в запекшейся крови, оно было каким-то величественно-спокойным. Невидящие глаза смотрели в пустоту.
Чей-то знакомый женский голос рядом произнес:
— Да он умер, девочка, умер!
Даниэль продолжала покачивать на руках почти невесомое, высохшее тело деда, что-то шепча ему на ухо. Наконец кто-то пришел и забрал его; она даже не повернула головы.
Прошел еще день, и еще ночь. Судно продолжало раскачиваться на якоре. Время от времени приносили питье и какую-то несъедобную пищу. Даниэль потом никак не могла припомнить: ела ли она, пила что-нибудь или нет.
Потом приказали всем выйти на палубу проветриться; Даниэль встала только после того, как кто-то подтолкнул ее и потянул за собой. Наверху было холодно; непривычно яркий свет ослепил ее. Она зажмурилась, а открыв глаза, вдруг увидела малыша, щеки которого были все в дорожках от слез, а губы время от времени вздрагивали. Даниэль пошатнулась и схватилась за леер.
— Венсан, ты? — ребенок повернул головку в ее сторону. — Венсан!
Они бросились друг другу в объятия, смеясь и плача; она чуть не придушила его. Дедушки нет больше, зато нашелся малыш Пьера. Что-то от семьи все-таки осталось! В эту минуту Даниэль поняла: нельзя терять надежду, надо пытаться найти какой-то выход. Жизнь снова обрела для нее смысл.
На другом судне группка молодых парней обсуждала план побега.
— Ты с нами, Пьер? — спросил один из них.
Как он может быть с ними, если у него на руках маленький сын?
— Нет, — ответил Пьер после минутного раздумья. — Но если чем могу помочь, скажите!
Анри поднял глаза; темно, даже лица не видно.
— Папа, куда мы?
— Не знаю, сынок, — в голосе отца слышалась непривычная нежность. — Но мы всегда будем вместе.
Ребенок задал еще вопрос, тихо-тихо:
— А мы увидимся когда-нибудь с бабушкой?
Пьер погладил сына по голове:
— Не думаю, Анри.
— А Венсана увидим? Или дедушку?
У Пьера защипало в горле; он не мог проговорить ни слова. Молча прижал к себе ребенка, и Анри больше ничего не спрашивал.
Погода портилась — обычное явление для октября. Качка становилась все сильнее — даже на якорной стоянке, и запертые в трюме люди страдали теперь еще и от морской болезни.
Однажды ночью двадцать четыре узника устроили побег. Жак тоже хотел быть среди них, но его не взяли.
— Слишком мал, обузой будешь, — сказал один из парней.
Жак ничего не возразил. Он порадовался за них, когда им удалось ускользнуть незамеченными. Что-то будет с теми, кто остался? Вздохнув, Жак прижался к сидевшему рядом Гийому Труделю, тот обнял его, и они задремали.
Полковник Винслоу был в бешенстве. Он послал солдат найти "дезертиров", как он назвал сбежавших. В ходе короткой стычки двое парней были убиты, остальным удалось уйти.
Винслоу пригрозил казнить всех родственников беглецов. Ребята один за другим стали возвращаться, и теперь их уже заковали в кандалы. Другие, которые тоже замышляли побег, оставили этот замысел — нельзя покупать себе свободу ценой жизни близких.