— В дневном переходе отсюда индейская деревня. Они нам помогут.
— Дай Бог, чтобы это было так!
Когда Франсуа приблизился к берегу, они сбежали ему навстречу. Он вытянул лодку выше уровня прилива, пряча глаза.
— Я не смог их найти. Они ушли.
— Они не могли далеко уйти, отец ведь совсем слаб! — выкрикнула Солей.
— Как бы то ни было, он не хотел, чтобы я их искал. Понимаешь? — Франсуа бросил красноречивый взгляд туда, где поднимался столб дыма. — Попасться в лапы к этим зверям — дело гиблое. Надо спешить. Чем быстрее пойдем, тем скорее согреемся.
Согреться, однако, не получилось: дождь снова вымочил их всех до нитки. Последние мили две до индейского поселения они едва не бежали бегом. Велико же было их разочарование, когда они обнаружили, что оно покинуто обитателями.
— Ушли совсем недавно, — заметил Франсуа, потрогав еще теплые угли костра. — Наверное, как только дым увидели. Давайте-ка осмотрим все. Может, что-нибудь оставили впопыхах.
Увы, микмаки захватили с собой почти все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Франсуа обнаружил изъеденную молью оленью шкуру: сгодится ей как накидка или одеяло. Солей нашла связку индейских колбасок — смесь жира, ягод и лосиного мяса, набитая в кишки; она была вывешена коптиться и о ней забыли. Так хотелось вонзиться в нее зубами — но нет, это надо оставить как неприкосновенный запас…
Не найдя больше ничего подходящего, они отправились дальше. Солей вспомнила о какой-то хижине, в которой они могут рассчитывать на помощь, нашла дорогу к ней. Они отыскали ее — опять никого и ничего!
Натыкались еще и на другие хижины — такие же заброшенные и пустые. В одной из них Селест понравилась печка.
— Может, здесь перезимуем? — предложила она.
Франсуа покачал головой:
— Слишком близко. Англичане скоро начнут прочесывать эти места — беженцев-то полно. Увидят дымок, и нам крышка.
"Мы как загнанные звери, — подумала Солей. — Никуда не спрятаться, нигде не укрыться…"
— Ради чего это все? — вслух сказала она, когда они укладывались спать. — Такая жизнь! Бегать, прятаться, когда никого не осталось…
Франсуа ровным голосом ответил ей:
— Ради них. Если бы мы были на их месте, разве мы не желали бы удачи тем, что на свободе?
— Да ведь у тебя еще будет ребенок! — мягко вставила Селест. — Ради него одного стоит жить. А может, Реми уже ждет нас там, в долине Мадаваски?
Эта мысль немножко поддержала Солей. Неужели такое чудо может свершиться?
Камера, в которую бросили Реми, была переполнена: в ней сидело не меньше дюжины заключенных. Она кишела паразитами, в воздухе стояла густая вонь от человеческих испражнений. И к тому, и к другому Реми довольно быстро привык. Труднее было привыкнуть к шныряющим крысам, особенно когда они пробегали по ноге или туловищу. Проклятье! Эти чертовы англичане!.. И он тоже хорош, дурак!
Отец Лаваль умер через несколько часов после того, как его бросили в эту крысиную нору. Ну чем ему помог Реми? С властями спорить — все равно что против ветра плевать. Но ведь он никого не оскорблял, только просил о милости для старика, не сопротивлялся, за что же его сюда?.. Надзиратели пожимали плечами, когда он просил узнать что-нибудь у начальства, или просто отворачивались. Боже, а что Солей теперь переживает? да еще в ее положении! Реми, вообще редко молившийся, теперь каждый день вставал на колени и отбивал поклоны, читая молитвы.
Впрочем, было непохоже, чтобы Бог прислушался к Реми или к кому-то из его товарищей по несчастью. Все, за исключением одного апатичного индейца из рода абенаков, были католиками, истово верующими, и ни одного еще не выпустили, только новые заключенные прибавлялись — в камере уже ногу негде было вытянуть.
В первый день Реми недвижно просидел в углу, но уже на второй решил, что так он долго не выдержит: надо поприседать, повыжиматься…
— Ты что это? — с изумлением спросил один из его товарищей по несчастью, по фамилии Дегль.
— Иначе с этими ублюдками разве справишься? А так сверну кому-нибудь шею и умотаюсь, — ответил Реми.
С разных сторон послышались одобрительные голоса. Дегль встал:
— Я тоже, пожалуй, месье…
— Мишо моя фамилия! — Реми сказал это, не переставая отжиматься. — Реми Мишо!
Через минуту отжималась уже вся камера — только несколько человек, включая, конечно, индейца, не присоединились к ним.
Еще через день индеец остался в одиночестве. На четвертый день поднялся и он. Он молчал, и все думали, что он не знает французского. Но на этот раз из его уст довольно внятно прозвучал вопрос: