-Не переживай так, - шепнула я ему, - как бы тяжело сейчас не было, все пройдет.
Пришелец дернулся, словно его ударило электрическим током, и открыл глаза, повернувшись в мою сторону. Дальше пришло мое время испытывать шок. К своему удивлению из его глаз прямо на меня сочилась нежность. То ли от моей сострадательности, то ли от его боли, которая способствовала тому, что его сердце вдруг растаяло, и я увидела другого Аарона, возможно, впервые настоящего, глубокого и даже трепетного. Его глаза в этот момент были такими добрыми, такими мягкими и бархатистыми, что я автоматически сжала его ладонь в своей руке, выражая ему, таким образом, ответное чувство.
Мне показалось, что я вдруг уловила его мимолетное желание потянуться ко мне, словно он хотел схватить меня и вжать в себя, столько страсти вдруг промелькнуло в его глазах. Но он резко опомнился и замер, не сделав и малейшего движения, при этом не вынимая свою ладонь из моих рук. Он сглотнул и закрыл глаза, словно спасаясь бегством от нашего близкого контакта. Я тоже сжала веки, успокаивая участившееся биение своего сердца. Однако отпускать пришельца не стала. Я хотела, чтобы он успокоился и уснул. Через несколько минут энергия между нами стала утихать и жар Аарона, вспыхнувший вдруг после моего первого прикосновения, постепенно угас. Так мы уснули, его огромные ладони в моих крошечных по сравнению с его ручонках, защищающих его от нестерпимых чувств.
Весь следующий день Аарон был хмурым. Он не разговаривал со мной и обращался ко мне только в случае крайней необходимости. Было ясно, что он все еще переживал вчерашнюю дворцовую драму и я пыталась не чувствовать жалости к нему. Однако мне это совсем не удавалось, и мое сердце щемило от сострадания. Также с каждой минутой внутри меня нарастало волнение. Дело было даже ни в том, что скоро мне придется рискнуть и опоить пришельца, дело было в чувстве вины, которое непонятным образом проявилось внутри меня и заставляло меня страдать. Почему я чувствовала то, что я чувствовала? Какая вина может возникать у жертвы перед насильником? Но, после последних двух ночей рядом с этим мужчиной я вдруг перестала ощущать его врагом. Я понимала, что дело было в моих необъяснимых чувствах к нему. Никто никогда не может испытывать симпатию к врагу. Это абсурд! Это парадокс, коллизия, антиномия! Но именно это и было внутри меня и это пугало, раздражало, злило. И еще эта моя врожденная страсть к правде, полное отсутствие способности к двойной игре. Эти мои качества характера мешали мне сейчас делать то, что должно было спасти мне жизнь. Конечно, я боролась. Боролась со своей симпатией к пришельцу. Билась со своим чувством вины, жалостью к страдающему мужчине. Возможно, после моего побега его брат Император накажет его, возможно, даже убьет… Или зелье Катасты окажется отравой и я стану причиной смерти брата короля. От этой мысли меня передергивало и тело сковывало страхом. Словно после гибели Аарона и моя жизнь не сможет существовать. Было странным чувствовать все это, и я спасалась только купанием в водопаде. Пришелец проводил меня омыться, а сам ушел за едой, и я провела несколько часов на пляже в одиночестве, что помогло мне взять себя в руки. Каждую минуту я напоминала себе о том, что я ни одна, что от моих действий зависят жизни Эмиля и Аркадия Петровича. Это было хорошим стимулом. Жизни других людей я, кажется, ставила выше своей…
Вечером я была так измотана ожиданием и нервами, что готова была благодарить Бога за то, что Аарон был расстроен и из-за своих внутренних переживаний, похоже, не отлавливал моей нервозности. Иномирец раскладывал еду по тарелкам, когда я полезла в шкаф, где стоял графин с водой и стаканы, и незаметно подлила ему снотворное. Мои руки дрожали, тело было одеревеневшим от напряжения. Поставив наше питье на стол, я села, внутри ненавидя себя за то, что поступаю нечестно, подло, обманно. Мое сердце било в колокола и шептало молитву о том, чтобы пришелец не скончался от своего напитка. На глаза набегали слезы, то ли от ужаса, что Аарон умрет, то ли от страха, что у меня не выйдет, или выйдет… И я больше никогда его не увижу. Эта мысль вдруг оказалась такой болезненной, что мне показалось, что я задыхаюсь. Что же со мной творилось? У меня не было и дня, чтобы побыть наедине с собой без стресса и паники, чтобы разобраться в себе. Сейчас нужно было делать то, что нужно было делать. Разбираться буду потом.