Однажды, когда Мира поссорилась с подружкой и тихо ревела в раздевалке, ее там нашла тренер. Сначала утешала, а после сказала:
— Мирк, ты запомни, женщины — это не про дружбу. Не про дружбу друг с другом уж точно. Если тебе нужны друзья, ищи среди мужиков… хотя эти тоже не про дружбу. Как минимум с женщинами.
Наверное, Веронике с ее асоциальными установками так живется вполне нормально — никто не про дружбу, все — про цели, но нормальному человеку все-таки нужны друзья. За время дисквалификации Мирослава слегка оттаяла и обзавелась парой человек, которых могла бы называть подругами, хорошие девочки, но с ними Мирке и делить нечего. В спорте, пожалуй, и правда, не подружишь. Все же соперники. Вот вы обнимаетесь, а потом эта подруга проигрывает тебе, пролетает мимо сборной и готова глаза выцарапать. И плевать ей будет, что неделю назад друг другу самые тайные тайны открывали, прижавшись плечом к плечу.
Тайны Мирослава открывала только Литвинцевой. Ближе никого для Миры не было. Ей и про ругань с матерью, ей и про пакости и глупости, которыре творили девочонки, про скабрезные разговорчики. Про болячки свои тоже говорила тренеру, но это умеренно. Отправит лечиться, считай, потом заново в форму входить. А входить в форму после вынужденных “каникул” — такая мука. Да еще и мать с учебой насядет, пока тренировок не будет!
Учиться Мирослава совершенно не любила. При ее характере непоседливом сорок минут урока — вечность. С одной стороны, спорт — жуткая рутина. По тысяче раз повторяешь одно и то же. С другой — лучше сто раз один прыжок, чем час решать алгебру или там слушать географию. Все время хочется спать, но так как занятия индивидуальные, то и не уснуть, и ворон не посчитать для отвлечения. Сиди и думай. Думать про все, что не имело отношения к спорту, было трудно, а главное — скучно!
Вероника учебой подопечной не интересовалась особенно, всегда говорила, что учиться можно всю жизнь, а на олимпиаду поехать — только в первой четверти этой самой жизни. Им обеим хватало бесед о прыжках в воду и подготовке к стартам, да еще о мечтах своих. Как не сблизиться, как не считать тренера еще и лучшим другом? Да и Вероника всегда отмечала, что ей Мира как дочь.
Что “как дочь” — это совсем не дочь, стало понятно после оглашения вердикта по положительной пробе.Нет, все понятно, конечно, Вероника даже звонила несколько раз, но это все-таки не про близость и не про дружбу. Так, долг. Мира знала, когда ее тренеру нужен спортсмен, та не гнушается и съездить, и поймать у подъезда, и выдать живительных подзатыльников в словесной форме, чтобы перестал придуриваться и шел работать. К Макарке ездила. И бестолку.
Уже после бесплодной встречи призналась Мире:
— Какого спортсмена потеряли! Дурак нетерпеливый! — а потом добавила. — Мирка, в спорте надо терпеть. Особенно если ничего не получается.
Со временем и беседами, в первую очередь с мамой, с которой сблизилась, так как никого сначала рядом не было вовсе, поняла, что одно дело ездить за тем, кого ты видишь перспективным материалом, а другое — за ней, Мирославой. Литвинцевой не нужен спортсмен, который еще три года будет только терять. Три года — вечность в спорте. Так и зачем ей сдалась Мирослава?
Может, и обижаться не стоило. Мира почти перестала. Иногда даже думала, что понимает бывшего тренера. Ведь та сегодня, в кабинете, правильно сказала: ее дело — тренировать. Не любить, не беречь, не дружить, не зализывать душевные раны, а тренировать и вести к победам. Нет второго, не стоит размениваться и на первое.
И почему-то в этом знакомом, маленьком кабинете, заставленном почти полностью мебелью, так, что оставался лишь поход до стола, за которым работала Литвинцева с бюрократией, особенно больно звучало признание о бесполезности Миры в жизни тренера.
Если вдуматься, Вероника Александровна и не скрывала, что возвращение Черняевой — совершенно не подарок для нее. Вон передарила бесперспективный груз своему новенькому помощнику. И с этим наглым лбом как-то же придется уживаться. Хоть Мирослава и била копытом,
Нового тренера толком не разглядела, разглядывать и не собиралась. Поняла лишь, что большой, примерно как шкаф для одежды в кабинете Литвинцевой. Вот на шкаф, кстати, обратила внимание, потому что он не поменялся, а Вероника все грозилась, что поставит вместо него какую-нибудь вешалку обычную.