И если какие-то из его вкусов делали его слишком показным, слишком похотливым в отношении того, что предлагала жизнь, возможно, даже чуть более вычурным, чем предпочли бы ортодоксальные кремлёвские консерваторы, что ж, пусть будет так. Он был стар. Он отработал своё. Его грешки – как он любил называть бесконечный поток скандально молодых эскортов, приходивших и уходивших из его спальни – были заслуженной слабостью.
Бог знает, он за них заплатил, и не одним способом.
Они говорили, что душу человека невозможно оценить. Яков Киров знал другое. И Нью-Йорк тоже знал другое, поэтому это место так ему подходило. Будучи генеральным консулом России в городе, кто лучше мог насладиться тем, что скрывалось под тонким, как бумага, фасадом протестантской, англосаксонской морали? В Нью-Йорке, возможно, больше, чем где-либо ещё на земле, он обнаружил, что любой порок, любая распущенность, любое развращение души можно удовлетворить. Не было такой зудящей чесотки, которую они не утолили бы. В отелях были потайные входы. В ресторанах — потайные двери. В задних переулках были замаскированные отсеки для доставки, ведущие к нелегальным игорным домам и опиумным притонам.
Подпольные секс-клубы удовлетворяли самые редкие вкусы.
редкий — эвфемизм для вещей, которые часто переходят черту противозакония.
Из всех даров города он получал наибольшее удовольствие, находил самым изысканным, так сказать, лакомством проституцию. В этом отношении он был обжорой, не знающей границ. Он слышал, что в Нью-Йорке больше русских проституток, чем в Москве – и мужчин, и женщин, и всех остальных. Можно было простить, если бы он подумал, что поставил себе цель познакомиться с каждой из них. На самом деле, в этот самый момент в его постели была не одна, а целых две. Ему сказали, что они брат и сестра, хотя он не был уверен в этом. Они были молоды, и выглядели, безусловно, на свой вкус. Сейчас он думал о них, о том, что заставлял их делать друг с другом, и снова проклинал тот факт, что его вызвали.
«Как они смеют?» – подумал он, лениво теребя пояс своего халата. Эти шлюхи были не из дешёвых, их хозяева брали почасовую оплату, а время тикало. Если этот проклятый вызов не поступит в ближайшее время, они исчезнут к тому времени, как он до них доберётся.
Но это было не единственное, что его раздражало. В этой задаче было и нечто унизительное, и неуважение к заслуженному им положению.
Приказано было сидеть здесь по телефону в этот неурочный час – это было ниже его достоинства. На кону стояло что-то важное для кого-то , и Кирову не нравилось, что его держат в неведении. Если бы ему пришлось гадать, он бы сказал, что дело дошло до верхушки, до «Мёртвой руки» – никто другой не смог бы заставить его и Давыдова так ходить вокруг да около, – но он не знал наверняка.
Он нетерпеливо скрещивал и распрямлял ноги. Он никак не мог устроиться поудобнее. Он сидел в удобном кресле в своём кабинете, положив на колени свёрнутое клетчатое одеяло, и он бросил его на пол. От этого он чувствовал себя калекой.
— как инвалид Ходжсона Бернетта в Секретный сад, который был Книга, кстати, ему очень нравилась. Он перечитывал её десятки раз, сначала в русском переводе, потом в английском. Его не волновало, что она детская.
Его кабинет находился на четвёртом этаже консульства, выходя окнами на тихий участок 91-й улицы рядом с парком, и в окно он уже видел машину Даниила Гречко. Это был один из консульских автомобилей, один из автомобилей Кирова , как он любил их называть, — Mercedes S-класса с шофёром, тёмными стёклами и дипломатическими номерами. Слишком хорош для простого бандита из «Аквариума», по мнению Кирова. Нелепая трата денег.
О чём думал Давыдов? Вероятно, этот мужчина ездил на «Ладе» в Москве.
Но приказ есть приказ, и Давыдов, безусловно, имел право на ресурсы. Киров посмотрел на крышу машины, на курящего водителя и…
Он прикусил губу. Что-то было не так. Судя по тому, что ему сказали, ГРУ вербует перебежчика. Это должно было быть для них проще простого. Им же не нужно было её похищать. Вероятно, она сама хотела, чтобы её вызволили. Они могли бы прислать ей такси.
Но Москве каким-то образом удавалось представить всё это крайне запутанным. Это подтверждало мнение Кирова, что новое руководство «Аквариума» — всего лишь сборище недоумков. Хуже того, они были выскочками, выскочками — словно оруэлловские свиньи. Они понятия не имели, какие жертвы были принесены, чтобы попасть в эти шикарные кабинеты, и не знали, чем себя занять, оказавшись там.