еще раз обвел всех троих зловещим взглядом, а, затем, повернувшись, зашагал к Соне. - Мы можем начинать, комиссар? – спросила агента Блэйд, когда тот встал рядом с ней перед строем. Кареглазый молча кивнул. - Командуйте, лейтенант! – скомандовала командор. - Рота, слушай списки вечерней поверки! – прогорланил Рэй, держа перед собой планшетку. - Кудряшов! - Я! - Васильцев! - Я! Конери зачитывал список роты, громко выкрикивая фамилии солдат и ставя в планшетке маркером отметку присутствия. Рядом с ним стоял агент и Соня. Кареглазый комиссар внимательно наблюдал за процедурой вечерней поверки, в отличие от Сони, которая, как показалось Лехе, с явным безразличием относилась к происходящему. Похоже, что с Блэйд было что-то не так. Петров сразу почувствовал это едва увидев ее в траншее. Неясная, но ощутимая тревога веяла от, казавшейся на первый взгляд, грозной фигуры командора. Ее не могла скрыть ни твердая уверенная осанка, с гордо приподнятой головой; ни строгий нахмуренный взгляд темно-синих глаз; ни чистый, без единой пылинки, серый полевой мундир с широкими эполетами, блестевших в закатных лучах солнца грозным кроваво-золотистым оттенком… Петров громко выкрикнул «Я» когда Конери прогорланил его фамилию. Алексей увидел, как Соня взглянула в его сторону. На мгновение их взгляды встретились и по спине джива пробежал холодок. Эти глаза были чужими. Словно они принадлежали совсем другому человеку, а вовсе не той девушке, которую Петров знал раньше. В них Алексей увидел смертоносный холод, безжалостность и отталкивающее равнодушие, а еще гнетущую тьму, которая медленно, но неотвратимо проникала в душу любого кто вставал у нее на пути. - Рота! Вольно! Разойдись! Вечерняя поверка была окончена. Конери назначил нескольких солдат в караул и тут же ушел расставлять часовых по охраняемому периметру. Агент и Соня молча направились в сторону командного пункта роты. Взводы разошлись по своим бункерам. Сбросив броню в шкафчики, солдаты расселись по своим двухярусным койкам. До отбоя было еще полчаса. - А не спеть ли нам песню, братцы? Так сказать для поддержания боевого духа? – неожиданно раздался среди мрачного молчания бойцов хрипловатый голос седого сержанта. Взвод поддержал его одобрительны гулом. Откуда-то появилась старая обшарпанная гитара. Солдаты бережно передавали ее из рук в руки, пока она не оказалась в широких ладонях сержанта. Он прокашлялся, пригладил свои длинные седые усы и, неожиданно, затянул лирическую балладу о любви простого заводского парня к прелестной дочери крокусианского олигарха. Вероятно это песня была местным крокусианским хитом и те, кто знал слова, негромко подпевали в такт исполнителю. В основном это были ровесники сержанта – во взводе их было чуть больше половины – но и молодые люди, примерно такого же возраста как и Леха, пытались поддержать общий напев. Петров видел в глазах людей страх, особенно четко проступавший в глазах молодых солдат, которые безуспешно пытались его скрыть. Ведь впереди была полная неизвестность и каждый понимал, что эти минуты могут быть последними в их жизни. Потому бойцы всей душой стремились продлить эти неожиданные мгновения скупой радости, прогонявшие удушливую тоску и тревожные мысли о завтрашнем дне… Было видно, что сержант старался изо всех сил, вкладывая всю свою душу – до последней капли – в игру и пение этой волшебной лирической баллады, так необычно звучавшей в стальных стенах боевого бункера, но с успехом прогоняющей тревожные страхи и мрачные мысли о неминуемой гибели. И, несмотря на то, что в некоторых, особо драматичных моментах, пожилой исполнитель срывался на визг, а под конец вообще перешел на хрип, его творчество вызывало бурный восторг слушателей. Даже мамонтинец не скрывал своих эмоций и, под конец баллады, дважды – на весь бункер – громко протрубил своим слоновьим хоботом, чем вызвал безудержный смех всего взвода. «Песня моей молодости», - прошептал Лехе Брюхач, ритмично хлопая своими огромными ушами. Кажется мамонтинец был доволен своей выходкой. - Похоже я сорвал голос, - прохрипел седой сержант, закончив петь. – А жаль. Я бы еще чего-нибудь спел. - Давай я попробуй, - услышал Алексей знакомый голос. Это была Соня. Взвод был так увлечен пением седовласого сержанта, что никто не заметил, как командор вошла в казарму. - Взвод! Смирно! – хрипло скомандовал сержант, тут же захлебнувшись собственным кашлем. Солдаты горохом посыпались с коек ,выполняя услышанную команду. - Вольно! – остановила их Соня. Блэйд подошла к сержанту и взяла у него гитару, а затем присела на койку рядом с Петровым. Соня проиграла пальцами несколько аккордов. Взвод сгрудился вокруг нее и, затаив дыхание, замер, приготовившись слушать. Замер и Алексей, от удивления чуть не забыв закрыть рот. Для него это был настоящий сюрприз! Он и не предполагал, что Соня умеет петь и играть на гитаре! - Я спою вам одну очень старую песню, - тихо произнесла Блэйд. – 50 лет назад, в своих походах, ее часто пели ксантарианские повстанцы. Вряд ли сейчас есть хотя бы еще один человек, который помнил бы ее слова. И Соня, легонько тронув гитарные струны, начала петь. Взгляд командора, с первыми звуками гитары, стал задумчивым и печальным, словно на Блэйд нахлынули старые воспоминания, которые она так и не смогла изгладить из своей памяти. Ее голос звучал тихо и размеренно, в такт чарующему перебору мелодии. И перед слушателями вставали четкие образы той давнишней войны – на далекой, забытой богом, периферийной планете – о которой сейчас мало кто знал. Грязь под ногами, по колено в грязи. Дождь барабанит по шлему. И не ведомо мне, что ждет впереди Солдат форсирующих реку. Раздается вокруг всплеск ледяной воды, Огнем разверзаются тучи, От взрыва гранат, средь ревущей войны, Солдаты падают кучей… А ночью, укрепившись на том берегу И распластавшись кругами, Смеемся и мелим друг другу пургу, И грезим спокойными снами. Тогда наши мысли от нас далеки, Далече чем мысли о тризне. И мысли приносят нам запах земли – Далекой и милой Отчизны… Жетон свой армейский, сжимая в руке – Вот мысли туманными стали – Солдаты, склонив свои главы к земле, Заснули тревожными снами. А утром опять: получите приказ! Сержант нам прочтет его глухо. Нам надо отбить Воркутинск и Домбас, Высотку Ослиное Ухо. И снова – опять – по колено в грязи, Дождь барабанит по шлему. И не ведомо мне, что ждет впереди Солдат, форсирующих реку. Соня закончила петь. В казарме, на секунду, повисла гробовая тишина, а затем она взорвалась бурей аплодисментов. Даже угрюмые бритоголовые каторжники, стоявшие позади остальных рукоплещущих бойцов, добродушно ухмылялись, по-видимому, одобряя творчество командора. - Браво! – раздавались среди солдат восторженные крики. - Спойте еще раз, командор! Просим! - Нет, - отрезала Блэйд, возвращая гитару солдатам.- Вечерний концерт окончен. Всем спать. Отбой! Соня вышла из казармы и дежурный за дверью погасил в бункере свет, оставив лишь тусклые желтые лампочки дежурного освещения. Солдаты с тихим гомоном разбрелись по своим койкам и через несколько минут в казарме воцарилась полная тишина, лишь изредка прерываемая сонным сопением заснувших бойцов. Однако Петрову спать не хотелось. Некоторое время он спокойно лежал на кровати, тупо рассматривая пружины верхней койки. Сверху раздавалось тихое посапывание Сатурна. Кажется Юрка крепко заснул. Леха несколько раз переворачивался на кровати с боку на бок, пытаясь занять удобное положение, в надежде, что тогда ему удастся расслабиться и долгожданный умиротворяющий сон наконец-то сомкнет его веки. Однако расслабиться у него не получалось: железная, противно скрипящая пружинами, кровать казалась Алексею неудобной; грубый солдатский матрас был слишком жестким, а сопение спящего Юрки – слишком громким. Да и нервное возбуждение от пережитых событий минувшего дня не торопилось уходить, тем самым мешая разуму джива поскорее забыться крепким сном. В голове Петрова, сменяя друг друга, проносились воспоминания минувшего дня: подземный город; прифронтовой лагерь; беседа с Конери; изнуряющее рытье артиллерийского бруствера; песня Сони… Алексею вдруг до безумия захотелось вновь оказаться рядом с Блэйд. Вновь услышать ее голос; увидеть ее улыбку; обнять, прижать к себе, приласкать. Какая-то невообразимая волна тревоги, неожиданно ворвавшейся в душу джива, заставила его сесть на кровати, свесив с нее ноги. Этот неизвестный импульс шел откуда-то из далека, эхом отражаясь в сердце Петрова. Словно это необъяснимое беспокойство происходило из уже близкого, но пока еще скрытого за туманом неизвестности, будущего. Алексей мысленно сосредоточился на потоках Силы. Он ощутил, как эфир этого мира покрыла Тьма. Вся планета была поглощена бурлящими потоками Темной Стороны Силы. Петров понял, что внешние потоки Света были заблокированы Тьмой. А это значит, что джив, как в прошлый раз, на Скальде, оказался в ловушке. Любые его манипуляции со Внешними потоками Силы тонули в вязком покрове Тьмы. Рассчитывать на помощь Ордена было бесполезно. Крокус находился под блокадой имперского флота, а путь через Кольца Силы перегражал несокрушимый барьер Тьмы. Значит рассчитывать приходилось только на себя. Вот только справится ли джив собственными силами? Алексей не знал ответа. Мрачные предчувствия надвигающейся непоправимой беды (а, может, то был