— Не сожрет, он на цепи, а мозги у него сейчас набекрень. Но орать будет знатно. Шмыга! Камень!
Мелкий, не задавая вопросов, поднял с земли увесистый обломок кирпича. Размахнулся и с силой запустил в тушу.
Бум!
Кирпич глухо ударил пса по ребрам.
Меделянец подпрыгнул на месте, как ужаленный, клацнув зубами воздух. Сон слетел мгновенно, сменившись болью и яростью. Пес не понимал, кто его ударил, но инстинкт требовал действия.
— Давай, давай, просыпайся! — прошипел я. — Хороший мальчик!
Увидев движение теней у ворот, кобель, все еще не отошедший от лаунданумного морока, рванул цепь.
— Р-р-гав! Гав! ГАВ!
Лай, хриплый, басовитый, яростный, разорвал ночную тишину. Пес бесновался, гремел цепью, кидался на невидимых врагов, заглушая все вокруг.
За забором голоса стихли, потом кто-то ругнулся:
— Тьфу ты, черт! Опять Полкан бесится. Крысу, поди, увидел, или со сна привиделось… Пошли, Иваныч, холодно тут стоять.
— Пошел! — Я хлопнул мерина по крупу.
Под прикрытием неистового собачьего концерта наша телега тронулась. Обутые в сукно колеса катились мягко, а скрип нагруженной оси тонул в рычании меделянца. Мы выскользнули из ворот, как призраки, и растворились в густом тумане, оставив позади беснующуюся собаку и ничего не подозревающую охрану.
Интерлюдия.
Иван Дмитриевич, более известный Лиговке под кличкой Козырь, сидел за накрытым столом, мрачно ковыряя вилкой буженину. Настроение у него было паршивое. Уже вторые сутки его грызла тревога — липкая, непонятная, как зубная боль.
Портьера бесшумно отъехала в сторону. Без стука, по-хозяйски, в кабинет шагнул грузный человек в полицейской шинели. Фуражка с кокардой чуть сдвинута на затылок, усы лоснятся.
Это был Никифор Антипыч — околоточный надзиратель, державший в кулаке весь район. С ним Козырь давно нашел общий язык.
Козырь недоуменно уставился на офицера. Сегодня встречи с ним не предполагалось.
Околоточный тяжело опустился на стул напротив, снял фуражку и бросил ее на скатерть рядом с графином Смирновской.
— Здравствуй, Иван. — Голос у полицейского был напряженно-деловитый. — Вид у тебя, я погляжу, не праздничный. Никого из своих, часом, не потерял?
Козырь медленно поднял взгляд. Вилка в его руке замерла.
— А тебе-то что, Антипыч? — глухо спросил он. — Или перепись какую проводишь?
— Да вот, интересно мне. Слушок прошел, что люди твои… из списков живых выбывают. Без предупреждения.
Козырь скрипнул зубами.
— Ну, допустим, не вернулся кое-кто, — процедил Козырь. — Дело молодое. Загуляли, с кем не бывает. Проспятся — придут.
— Не придут. — Никифор Антипыч покачал головой и достал портсигар. — Не придут, даже не жди. Отыграли твои музыканты.
Околоточный щелкнул крышкой, встал, не спеша закурил от газового рожка.
— Вчера у наплавного моста городовые подарок выловили. Труп. Раздулся, конечно, пока плавал, но его опознали. Фикса это твой.
У Козыря перехватило дыхание. Фикса…
— Точно… Фикса? — Голос пахана дрогнул.
— В упор застрелен. Прямо в грудину. И, судя по всему, он там не один плавал. Река — она правду всегда выплевывает. Так что, ежели ты еще кого недосчитался, ищи на дне.
Антипыч выпустил струю дыма в потолок.
— Я, зная, что Фикса — твой человек, пришел рассказать. Чтоб ты, значит, в курсах был и зря не искал.
Козырь сидел, словно громом пораженный. Значит, не загуляли. Значит, их кончили. Всех! Трех человек, надежных, тертых, со шпалерами! И концы в воду — в буквальном смысле.
— Найди их, Антипыч. — Козырь подался вперед, глаза его налились кровью. — Найди, кто это сделал. Кто такие — бес знает. Но мои люди видели, как эти гастролеры мелких шкетов привечали. Тех самых, что у Морского собора, у Николы, милостыню клянчат. Шпана эта под ними ходит. Через сопливых этих можно на убийц выйти.
Околоточный прищурился, стряхнул пепел в тарелку с бужениной.
— Искать душегубов — дело хлопотное, Иван. Опять же, район не мой. Дорого это будет.
Козырь молча полез во внутренний карман жилета. Достал пачку ассигнаций, даже не пересчитывая, бросил на стол.
— Здесь задаток. Остальное — когда имена назовешь. Или когда приведешь их.
Никифор Антипыч накрыл деньги широкой ладонью. Купюры исчезли в мгновение ока.
— Добро. Потрясу я твоих нищих у собора. Жди вестей.
Полицейский встал, поправил портупею и вышел, оставив после себя запах казенного сукна и дорогих папирос.
Как только дверь за ним закрылась, из полумрака угла, где до этого сидели тихо, как мыши, выдвинулись остальные — Удав, Кувырла, Зекс и Добрый. Оставшаяся верхушка банды.