Потом очередь дошла до Упыря. Тот протянул перебинтованную руку, стараясь не смотреть на окровавленные тряпки. Доктор размотал бинты, долго хмурился, щупал пальцы, заставляя Упыря шипеть сквозь зубы.
— Ну что, голубчик… — наконец произнес Зембицкий, протирая руки спиртом. — Рана затянется. Кость не задета, повезло. Но вот сухожилия…
Он помолчал, глядя Упырю в глаза.
— Пальцы работать будут, но плохо. Сгибаться до конца не станут. Хват будет слабый. Так что на рояле тебе не играть.
Упырь побледнел. С лица мгновенно сползла улыбка. Он переглянулся с Котом. Я знал, о чем они думали. Упырь спал и видел себя марвихером, карманником. Они с Котом уже работали в паре на рынке.
А теперь всё. С деревянными пальцами в чужой карман не залезешь. Карьера кончилась, не начавшись.
— Совсем никак, доктор? — тихо спросил Кот.
— Я врач, а не Господь Бог, — жестко отрезал Зембицкий. — Скажите спасибо, что руку сохранил, а не ампутировал по локоть.
Упырь опустил голову, разглядывая свои колени. В лазарете повисла тяжелая тишина.
Чтобы разрядить обстановку, Зембицкий повернулся к Яське.
— Ну а ты как, герой?
Яська сидел на койке, болтая ногами. От скуки он уже успел разрисовать повязку на руке углем, нарисовал кривую рожицу с высунутым языком.
— А че я? — Яська шмыгнул носом. — Я нолмально. Чешется, сил нет. Доктул, стласть как почесать охота!
— Терпи. Чешется — значит, заживает, — усмехнулся Зембицкий.
Он перевязал мальца, потрепал его по вихрастой голове и повернулся ко мне. Лицо его снова стало деловым.
— Теперь о главном. О вашем вопросе касательно пациента из арестантского отделения…
— Вы беретесь?
— Мне разрешили, — кивнул доктор. — Но, сам понимаешь, бесплатно в этом городе даже кошки не родятся. А уж доступ в тюремное отделение… В общем, тридцать рублей.
От этой суммы я чуть не поперхнулся.
— Сколько⁈ Тридцать⁈ Иван Казимирович, побойтесь бога! Это ж цена хорошей лошади! Или трех коров!
— А жизнь твоего друга стоит меньше коровы? — спокойно парировал Зембицкий, протирая пенсне. — Десять рублей — администрации больницы и надзирателю, чтобы закрыли глаза на постороннего хирурга. Пять за материалы. И пятнадцать — мне. За риск и мастерство.
Посмотрел я на него и понял — не уступит. Он знал, что мне деваться некуда.
— Двадцать пять, — попробовал я торговаться. — И моя вечная благодарность.
— Тридцать. И ни копейкой меньше. Это сложная полостная операция.
Я скрипнул зубами, но кивнул. Деньги были. Придется раскошелиться. Рябой мне нужен живым, по возможности здоровым, и… очень, очень мне благодарным.
— Ладно. Тридцать. Но с одним условием.
— Каким же?
— Я иду с вами. Надо будет перекинуться с ним парой слов, если очнется.
Зембицкий смерил меня оценивающим взглядом.
— А ты крови не боишься, юноша? Кишки наружу, запах…
— Я и не такое видел.
— Хорошо, — кивнул доктор, захлопывая саквояж. — Проведу тебя. Но учти: будешь мешать или в обморок падать — выгоню взашей.
Он направился к выходу.
— Я пока сделаю обход пациентов. Жду тебя у служебного входа Александровской больницы, со стороны Фонтанки. Ровно в четыре пополудни. И деньги не забудь. Без ассигнаций и скальпель в руки не возьму.
Дверь за ним закрылась. Я остался стоять посреди лазарета. Упырь все так же смотрел на свою искалеченную руку, а Кот мрачно хлопал его по плечу.
Мы вернулись в сарай. Упырь плелся и было видно, что он расстроен, да и Кот тоже.
— Упырь, так сложилось. Ты мечтал, планы строил, но видишь, брат, как оно обернулось? Но это еще ничего не значит. Ты за нас, за всю нашу кодлу пострадал — нож руками хватал. Я такого не забуду. Не унывай — найдем мы тебе место в светлом будущем, — подбодрил я его, на что он лишь кивнул и махнул рукой.
Дверь сарая скрипнула. На пороге возник запыхавшийся Спица, а следом за ним, отдуваясь, ввалился Митрич.
— Звал, Арсений? — проскрипел он, проходя внутрь. — Спица говорит, у вас тут ярмарка открылась.
— Открылась, отец, открылась, — я шагнул навстречу. — Слово свое держим.
Кивнул Васяну, и тот, кряхтя, вытащил из-под рогожи пять рулонов темно-синего сукна.
— Принимай, Митрич. Как и договаривались. Пять рулонов — куль. Английский драп, высший сорт.
Митрич подошел, пощупал ткань. Помял край, посмотрел на срез. В глазах его мелькнуло уважение.
— Доброе сукно… — протянул он. — Тяжелое. Спасибо, Арсений. Не обманул.
— Твоя наводка была верная, хоть и с сюрпризом в виде стенки. Но мы справились, — отрезал я.
— Стенки? — Митрич хмыкнул. — Ну, на то вы и молодые, чтоб лбом стены прошибать!