— Вот отправляйте по списку который вы составили. Только ни каких больших чинов и громких фамилий. Прямо сегодня. Костя перепишет начисто, красивым почерком.
— Всё, Владимир Феофилактович. Письма на вас. А мне пора. Дела в городе.
Подмигнув Косте, смотревшему на меня с нескрываемым восхищением, я вышел. Первый камень в фундамент легальной империи был заложен. Теперь предстояло спасти Рябого, чтобы эта империя не рухнула, едва начавшись.
Оставив Владимира Феофилактовича и Костю переписывать, манифест новой жизни набело, я выскользнул из кабинета.
Вышел и обошел приют, открыв черный ход. Я поднялся на чердак и полез в тайник, достав деньги я отсчитал тридцать рублей. А Пачка ассигнация становилась все меньше и меньше. Так же я достал часы, поддельную луковицу, самое то что бы следить за временем. Припомнив сколько было времени на часах в кабинете директора, я выставил стрелки и завел часы. Револьвер, как и другое оружие, пришлось оставить — при входе в арестантское отделение вполне могли обыскать.
Спустившись по лестнице вниз, я закрыл дверь и направился в сторону Александровской больницы.
Петербург в этот час был серым и промозглым. С Невы тянуло сыростью, пахло мокрым камнем и печным дымом. Я свернул на набережную.
Впереди, возвышаясь над приземистыми крышами, плыли в тумане огромные синие купола Троицкого собора, усыпанные золотыми звездами. Красиво, черт возьми. Величественно.
А вот внизу, прямо под сенью этих божественных звезд, раскинулась юдоль скорби земной.
Александровская больница для чернорабочих.
Желтое трехэтажное здание, некогда бывшее дворянской усадьбой графов Остерман-Толстых, теперь напоминало побитого жизнью, облезлого пса. Штукатурка на колоннах портика осыпалась, обнажая красный кирпич, словно язвы на теле. Стены, выкрашенные в казенный охристый цвет, покрылись пятнами сырости.
Но страшнее всего было то, что скрывалось за парадным фасадом. Я знал, что там, во дворах, тянущихся до самого Троицкого проспекта, стоит целый город из гнилых деревянных бараков. Времянки, построенные в холерный год, да так и оставшиеся навсегда. Именно там, в этих дощатых сараях с дымящими трубами, гнили заживо тифозные, чахоточные и самые бедные, кому не нашлось места в палатах.
И запах здесь стоял особенный. Больничный.
Я подошел к чугунной решетке, отделявшей территорию от набережной. У ворот в будке сидел дворник в грязном тулупе, лениво лузгая семечки.
Обогнув главное здание, стараясь не привлекать внимания, я нырнул в боковой проулок. Здесь, в тени стены, было тихо. Только ветер гонял по брусчатке обрывки газет.
Достал часы. Крышка щелкнула, открывая циферблат. Без пяти четыре.
— Успел, — выдохнул я, пряча луковицу обратно.
Нервы были натянуты как струна. Я прислонился спиной к холодной стене, сканируя взглядом улицу.
Из туманной дымки, со стороны проспекта, послышались шаги. «Доктор», — подумал я с облегчением. Обернулся, что бы поприветствовать. Но улыбка сползла с моих губ. Внутри все обледенело.
Это был не Зембицкий.
Глава 5
Это лицо я бы не забыл, даже если бы хотел. Мясистый нос, пышные, напомаженные усы, глаза сытого кота, который только что сожрал сметану вместе с банкой. Шинель с иголочки, погоны поблескивают серебром. На меня шел не кто иной как Никифор Антипыч.
Память услужливо, яркой вспышкой подкинула картинку: грязный переулок на Лиговке, мы с Кремнем и Сивым трясемся, как осиновые листья, а этот упырь в мундире деловито обирает нас до нитки: «Рубль — вход, рубль — выход».
Он приближался, а я лихорадочно соображал. Узнает меня? Вряд ли. Да и не будет он запоминать всех обобранных им мальчишек….
Он прошел в двух шагах. Я затаил дыхание, готовый в любой момент сорваться с места. Но Антипыч даже не повернул головы. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по мне как по пустому месту.
Пройдя мимо, он целеустремленно зашагал к воротам больницы. Дворник у будки при виде офицера вскочил, сорвал шапку и согнулся в подобострастном поклоне, распахивая калитку. Не спрашивал ни пропуска, ни цели визита. Кивнув дворнику, как старой знакомой собаке — не глядя, одним движением подбородка, — полицейский уверенно шагнул на территорию больницы.
— Интересно девки пляшут… — прошептал я себе под нос.
Какого дьявола он здесь забыл? Это не его территория. Лиговка далеко — там Александро-Невская часть. А здесь, на Фонтанке, то ли Морская, то ли Спасская. У них свое начальство, свои держиморды. И на кой хрен, спрашивается, продажная сволочь с Лиговки сюда явилась? Уж явно не здоровье подправить — рожа у него красная, хоть прикуривай. Здесь что-то личное. Или, что вернее, шкурное. Определенно, эта гнида здесь не просто так: забесплатно такие, как он, даже не почешутся.