— Молодой человек! — Резкий голос над ухом заставил меня вздрогнуть. — Вы чего тут ворон считаете? Подпираете стену, чтоб не рухнула?
Я резко обернулся, едва не выронив часы. Пока я тут терялся в догадках, ко мне подошел Иван Казимирович Зембицкий.
— Доктор… — с облегчением произнес я, убирая часы в карман. — Напугали.
— Пугаться будете, когда счет увидите, — усмехнулся хирург, водружая пенсне на нос. — Деньги при вас?
— Все здесь. — И я протянул ему тридцать рублей, которые незамедлительно исчезли в кармане доктора.
— Тогда идемте. Не люблю опаздывать, а смерть, знаете ли, и вовсе ждать не приучена.
Он уверенно двинулся к проходной, а я пристроился рядом, стараясь держаться в тени его авторитета. Дворник, увидев господина доктора, снова поклонился и пропустил нас без вопросов.
Обогнув главное здание, мы вошли во двор. Запах карболки и гнилостной сладости ударил в нос с новой силой, перебивая сырость. Желтые окна главного корпуса смотрели на нас тоскливо, как глаза умирающего. За главным зданием тянулись ряды мрачных деревянных бараков, из труб которых лениво курился дымок.
— Нам направо, — бросил Зембицкий, указывая тростью путь к одному из корпусов.
Но я смотрел в другую сторону.
Там, в глубине двора, в стороне от основных бараков, стояло низкое, приземистое здание из красного кирпича. Окон в нем почти не было, только узкие, похожие на бойницы прорези под самой крышей.
У массивной железной двери этого здания мелькнула знакомая шинель.
Никифор Антипыч огляделся по сторонам — быстро, цепко, совсем не по-офицерски, а по-воровски — и скрылся внутри.
— Иван Казимирович. — Я притормозил, кивнув на приземистый дом. — А что это за хоромы? Куда офицер вошел.
Доктор проследил за моим взглядом и брезгливо поморщился.
— Это? Анатомический театр. Проще говоря — мертвецкая. И часовня при ней. Конечная станция для большинства местных постояльцев. А что?
— Да так… — Я нахмурился. — Знакомое лицо увидел. Не ожидал, что у него дела с покойниками.
— В этом городе у всех дела с покойниками, юноша, — философски заметил Зембицкий, открывая высокую больничную дверь. — Идемте. Постараемся сделать так, чтобы ваш друг не отправился в то здание следом за вашим знакомым.
Тяжелая дубовая дверь, обитая понизу позеленевшей медью, подалась с натужным, жалобным скрипом, впуская нас в чрево больницы. В нос сразу ударил густой, почти осязаемый дух: смесь карболки и какой-то тухлятины. Этот запах, казалось, въелся здесь в саму штукатурку.
— Не отставайте, коллега, — бросил через плечо Зембицкий, уверенно стуча тростью. — У меня мало времени!
Мы поднялись по широкой каменной лестнице. Ступеней было немного — всего десяток, но крутых и стертых посередине тысячами шаркающих подошв. В старых петербургских домах первый этаж — бельэтаж — всегда задирали высоко от сырой земли, спасаясь от наводнений и крыс. Стены, выкрашенные в тоскливый казенный цвет — не то желтый, не то грязно-охристый, — отражали гул сотен голосов. Выздоравливающие в застиранных, полосатых бумазейных халатах сидели на лавках вперемешку с посетителями с воли. Стоял плотный гул: шепот, надрывный кашель, шарканье, звяканье посуды. Какая-то баба в платке совала глиняный горшок с кашей мужику с перевязанной головой, в углу старик в нелепом больничном колпаке диктовал письмо писарю, гнусаво растягивая слова.
Сквозь эту серую, шевелящуюся массу, словно белые лебеди, сновали туда-сюда сестры милосердия. В крахмальных чепцах и передниках с красными крестами на груди они двигались бесшумно и строго, держа какие-то подносы, полотенца, одеяла. Толпа расступалась перед ними с боязливым уважением.
Совсем иначе вели себя санитары — дюжие мужики с красными, часто помятыми с похмелья лицами, одетые в грязные фартуки. Эти перли напролом.
— Куды прешь! Ноги подбери! — рявкали они на зазевавшихся родственников.
— Нам туда, в конец крыла, — шепнул мне Зембицкий, поправляя пенсне и напуская на себя важный вид. — Держитесь рядом и делайте умное лицо. Помните: вы — мой ассистент.
В конец коридора пройти не давала массивная решетчатая перегородка от пола до потолка. За ней виднелись две двери, густо обитые железом. Это и было арестантское отделение — место для тех, кого лечили только для того, чтобы потом отправить на каторгу, в острог или в лучшем случае в деревню по месту жительства.