Лицо бандита исказилось страшной гримасой. Желваки на впалых щеках заходили ходуном.
— Иван Дмитрич… — просипел он, и в голосе звякнула свинцовая обида. — Значит, бросил… Сука…
— Бог ему судья, — жестко сказал я, не давая ему уйти в себя. — Слушай меня внимательно. Я вот доктору тридцать рублей сейчас отдал. Это все, что у меня было, и все, что Пелагея наскребла. Операцию тебе сделают, гной выпустят. Жить будешь. Пока.
Рябой слабо кивнул, по щеке, оставляя грязную дорожку в щетине, скатилась слеза.
— Спасибо, брат… Век помнить буду…
— Погоди благодарить. — Я покачал головой. — Операция — это полдела. Ты где лежишь, видишь? Арестантское. Решетки, охрана. Как оклемаешься — тебя в кандалы и на этап. Или на виселицу, если Козыревы делишки на тебя повесят. Сам знаешь, у нас это любят. А я пустой. Денег больше нет.
В глазах Рябого снова вспыхнул страх. Он понимал расклад лучше меня.
— Вытаскивать тебя надо отсюда, Гриша. Пока дело не завели, пока ты больной. Выкупать надо, охрану мазать или выкрасть под видом покойника. А это, брат, деньжищи огромные. Сотня рублей, а то и больше.
Я развел руками, показывая пустые ладони.
— У Пелагеи ни гроша. У меня — последние ушли на доктора. Так что… Выходит, зря я тебя резать заставляю. Все одно каторга тебе светит.
Рябой задышал чаще, захлебываясь воздухом. Ненависть пробудила в нем желание жить. Он явно понял расклад: спасение рядом, вот оно, но упирается в проклятые бумажки.
— Слышь, браток… Не бросай… — Он попытался схватить меня за рукав горячими, липкими пальцами. — Есть деньга… Есть!
— Откуда у тебя деньги? Ты ж гол как сокол.
— Не у меня… — Глаза его лихорадочно блестели злобой. — У Ивана Дмитрича… У Козыря… Паутина наша… Он никому не дает…
— И что толку? Козырь не даст. Я ж сказал, списали тебя. Все!
— Забери! — выдохнул Рябой, приподнимаясь на локтях от напряжения. — Забери их, выпотроши суку эту! Там много… Золото, камни… Хватит, чтобы меня выкупить! И тебе хватит! Только вытащи меня!
— Где искать? — коротко спросил я. — Только точно. Времени нет.
— На Малой Итальянской… — зашептал он, глотая слова, косясь на соседа-старика, но тот лишь хрипел во сне. — Он там у бабы своей прячет и сам часто бывает, у Марфы… Второй дом с угла, как от Литейного идти… Серый такой, с эркером.
— Приметы?
— Напротив лавка скобяная… И магазин «Хранение зимнего платья»… вывеска там приметная — медведь на задних лапах стоит, чучело.
— Второй с угла, напротив медведя, — повторил я, врезая адрес в память.
— Да… Квартира на третьем этаже, окна во двор… У Марфы той, паскуды фильдекосовой… В сундуке он держит… Я один знаю, больше никто… Под тряпками… Забери все, парень! Все до копейки! Пусть знает, гнида, как своих бросать!
— Добро, — кивнул я. — Если все так, как говоришь, вытащу. Слово даю.
В этот момент массивная дверь с лязгом распахнулась. На пороге возник Зембицкий. Он уже успел переодеться: поверх сюртука был грубый прорезиненный фартук, забрызганный чем-то бурым, рукава рубашки закатаны по локоть, обнажая волосатые руки. За ним маячили двое дюжих санитаров с носилками.
— Ну-с, закончили исповедь? — деловито, без лишних сантиментов спросил доктор, натягивая рукавицы. — Пора. Берите его! Живо, но аккуратно, чтоб не растрясти!
Санитары, подошли к койке. Рябой дернулся, испуганно глядя на меня.
— Идемте, Арсений, — бросил мне Зембицкий, не оборачиваясь. — Будете держать лампу. И смотреть.
— Держись. Все будет путем.
Санитары перевалили его на носилки, как мешок с костями, и понесли к выходу.
Операционная встретила нас шипением газовых рожков и таким густым запахом эфира, что голова пошла кругом с первого вдоха. Это было мрачное помещение с кафельным полом, местами выщербленным, и большим столом, обитым цинком, с желобами для стока жидкостей. С первого взгляда было понятно: ни один квадратный дюйм этого помещения не является стерильным. Как выживают здесь оперированные больные — оставалось загадкой.
На лицо Рябого наложили проволочную маску, туго обтянутую слоями марли. Фельдшер, не торопясь, начал капать на ткань эфир из склянки с прорезанной пробкой. Едкий, приторно-сладкий запах тут же ударил в нос, обжигая горло и вызывая мучительный кашель. Когда Рябой, ошалев от удушья, начал хрипеть и биться, пытаясь сорвать с себя эту «удавку», санитары навалились и споро прикрутили его широкими кожаными ремнями к столу. На случай, если наркоз окажется неглубоким и в бреду тело рванется в болевом шоке.