Через несколько минут Рябой захрапел. Доктор приподнял ему веко, уколол скальпелем мочку уха. Одобрительно кивнул — наркоз сработал как надо.
— Свет, Арсений! — рявкнул Зембицкий. — Держите лампу выше и подальше от маски. Помните — пары эфира могут взорваться! И не трясите, ради бога!
Я тут же поднял тяжелую керосиновую лампу с рефлектором, направляя луч на желтый, впалый живот Рябого.
Хирург работал быстро, жестко, без лишних движений. Скальпель рассек кожу, как переспелый фрукт. Брызнула темная, почти черная венозная кровь. Я сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь дышать через раз. Конечно, мне много раз приходилось видеть кровь. Но одно дело, когда в бою бурлит адреналин, и совсем другое — вот так вот лежать под ножом.
— Зажим! — коротко бросил доктор ассистирующему фельдшеру.
Пока руки мои, занемевшие от напряжения, держали свет, мысли, как ни странно, текли ясно и холодно. Рябой сдал Козыря. Малая Итальянская, квартира любовницы. Там он один, без своей своры головорезов. Там он уязвим.
«Брать его надо там, — думал я, глядя, как Зембицкий расширяет рану. — Тихо зайти, прижать к ногтю. Деньги забрать — это само собой. Пригодится. Мне нужнее, чем этому упырю. Особенно если он будет мертв».
Доктор тем временем добрался до брюшины. Сделал надрез — и в таз, подставленный санитаром, хлынула мутная, зловонная жижа. Запах гноя перебил даже эфир. Зембицкий поморщился, но продолжил чистить, устанавливая резиновую трубку-дренаж.
— Смотрите, чтобы он не посинел, — торопливо бросил мне Иван Каземирович. — И, если его будет рвать, подставляйте таз.
Я кивнул, продолжая размышлять о своем.
«А что с самим Козырем делать? — Мысль билась в голове в такт звяканью инструментов. — Кончить его? Тогда банда рассыплется. Начнется грызня за власть, передел, Лиговка кровью умоется. Может, и еще кто объявится и займет его место. А мне это надо?»
Я посмотрел на Рябого. Он дышал тяжело, но ровно. Выживет. И он мне обязан.
«А может, не рушить? — мелькнула дерзкая, шальная мысль. — Может, наоборот, подмять? Козырь — фигура дутая. Если я его уберу красиво, да еще и возьму кассу да людей подкормлю… Стать главой шайки? Иметь свой силовой блок для охраны приюта и мастерских? В этом времени без кулаков бизнес не построишь…»
— Готово! — Голос Зембицкого вырвал меня из раздумий. — Шьем.
Игла замелькала в его руках, стягивая края раны грубыми, надежными стежками.
— Уносите! — Доктор стянул окровавленные перчатки, бросая их в таз с хлоркой. — Я сделал все, что мог. Гной убрал. Теперь все зависит от силы его сердца. Если ночь переживет — выкарабкается.
Рябого, все еще бессознательного, переложили на каталку и увезли. Зембицкий подошел к умывальнику, долго и тщательно намыливая руки.
— Вы молодец, Арсений, — бросил он мне через зеркало. — Другой бы на вашем месте в обморок хлопнулся. Крепкие у вас нервы.
— Жизнь такая, Иван Казимирович.
Мы вышли из операционной. В коридоре доктора перехватил какой-то бородатый коллега в очках, и они зацепились языками, обсуждая какой-то новый метод антисептики. А я, торопясь покинуть это место, вышел на крыльцо, чтобы глотнуть свежего сырого воздуха. Голова гудела от паров эфира и мыслей.
Пока мы оперировали, туман на улице сгустился, на город опускались сумерки. Мой взгляд невольно скользнул в глубь территории, туда, где чернело приземистое кирпичное здание с узкими окнами. То самое, куда заходил Никифор Антипыч. Анатомический театр. Морг. Крайне интересно — что же он там вынюхивал? И, спустившись с крыльца, я направился к мертвецкой.
У массивных дверей, прислонившись к косяку, стоял мужик в фартуке. Прозектор. Он жадно курил толстую самокрутку, выпуская дым через нос, видимо, стараясь перебить въевшийся в одежду запах разложения.
— Доброго вечера, — кивнул я, подойдя ближе.
Мужик скосил на меня красный, воспаленный глаз.
— Кому добрый, а кому и рабочий. Чего надо, молодой человек? Своих ищешь? Посещение покойников до трех было.
— Да нет, я так… Спросить хотел. Тут давеча офицер полицейский заходил. Околоточный, усатый такой. Серый барин. Чего он в мертвецкой забыл? Неужто родственника опознавал?
Прозектор сплюнул под ноги и глубоко затянулся.
— Тебе-то какая печаль? Иди, куда шел. Много будешь знать — скоро ко мне на стол попадешь.
Молча достав из кармана полтинник — серебряную монету, я подкинул ее на ладони. Тусклый блеск серебра в свете фонаря сделал взгляд прозектора мягче.