Перешагнул через того, кого завалил первым. Здоровый, в добротном сукне, сапоги яловые, не стоптанные. Не похож он на нищего. И перевернул его носком сапога лицом вверх.
Кот, морщась от боли в голове, глянул на мертвеца и отшатнулся.
— Сень… — выдохнул он, бледнея. — Это ж Фикса!
— Знакомый?
— Ну! Пристяжь козыревская. Шестерка, но злая.
Я кивнул. Козырь, значит, вот оно как. Вычислили, гниды.
— Сень, глянь… — тихо позвал Шмыга от входа.
Голос у него дрожал. Я подошел к двери.
Кукла лежала с неестественно вывернутой шеей. Горло было перерезано от уха до уха — профессионально, одним взмахом, чтобы даже пикнуть не успела. Удар был нанесен, когда она кинулась на чужака.
— Сволочи… — прошептал Шмыга, сжимая кулаки. — Она ж ласковая была…
Внутри меня словно упала ледяная глыба. Так же собирались убить нас.
— Похороним, — отрезал я, чувствуя, как каменеет лицо. — А сейчас — работаем с оставшимися.
Я вернулся в сарай. Двое раненых налетчиков лежали у стены. Один, получивший пулю в живот, уже не был ни бойцом, ни жильцом. С такой раной и в мое-то время мудрено было не склеить ласты, а в этом, тыща восемьсот дремучем году — и подавно. Ублюдок, похоже, и сам это понимал: мелко перебирая ногами по полу, он пускал кровавые пузыри и тихо, на одной ноте скулил:
— Матушка-заступница… Пресвятая богородица… кишки горят… ой, горят…
Нет, не жилец.
Шагнул ко второму. Это был знакомы мне Лошадь, длинный, патлатый, с вытянутым лицом, перекошенным от боли. Пожарник, мать его. Похоже, Васян сломал ему фомкой обе руки.
Увидев меня, дернулся, пытаясь отползти, но уперся спиной в ящик.
— Не губи, начальник! — взвизгнул он. — Не губи!
Я молча присел перед ним на корточки. Достал трофейный Смит-Вессон. Медленно взвел курок. Щелчок в тишине прозвучал как приговор. Дуло уперлось ему в переносицу, заставляя скосить глаза.
— Кто навел? — спросил я тихо.
— Мы… мы сами! — затараторил он, брызгая слюной. — Ты ж нас погнал давеча!
— Вот оно как, — усмехнулся я, не убирая ствола. — Свидетельство о пожаре липовое где брали?
— В правлении… В Лужицком волостном! Ямбургский уезд! Там писарь свой человек, за целковый справку даст, что дом сгорел со всем скарбом, а за три — что погорела вся деревня! Мы с этой справкой по всему Питеру ходим, подают хорошо!
На всякий случай я запомнил. Лужицкое правление, Ямбургский уезд. Коррупция на местах. Папочка в голове пополнилась еще одним фактом.
— А к Козырю зачем побежали?
— Так обидно же! — всхлипнул Лошадь. — Место хлебное, годами кормиться можно, а тут ты… Вот мы к Ивану Дмитричу и пришли, в ножки поклонились. Мол, обижают, какой-то залетный права качает, да еще со шпалером. Козырь и дал людей… Сказал, кончайте их, чтоб неповадно было.
— В Лондоне, значит, встречались… — протянул я и поднялся. Лошадь смотрел на меня с надеждой.
— Я все рассказал, как на духу! Отпусти, а? Я ж уйду, век меня не увидишь! В деревню уеду!
Посмотрел на него, потом на хрипящего рядом подстреленного в живот.
Ситуация — хуже не придумаешь. Отпускать их нельзя. Они знают нас. Знают Митрича.
Стоит им выйти за порог — через час здесь будет вся банда Козыря.
Выход был один. Жестокий, кровавый, но единственно верный.
Нет человека — нет проблемы.
— Васян. Кот, — позвал я.
Парни подошли. Вид у них был потерянный. Одно дело — махать кулаками в драке, другое — стоять над поверженным врагом, который просит пощады.
У Васяня уже был Бульдог, а Коту я сунул трофейный Лефоше.
— Кончайте их.
В сарае повисла тишина, даже более страшная, чем во время стрельбы.
— Сень… — Васян попятился, пряча руки за спину. — Ты чего? Они ж раненые… Лежат…
— А Кукла тоже лежала? — жестко спросил я, глядя ему в глаза. — А если бы они нас положили? Думаешь, пожалели бы? Вон тот, с кишками наружу, он бы тебя, Васян, резал долго и с удовольствием. А этот, — я кивнул на Лошадь, — держал бы тебя и ржал.
Лошадь, поняв, к чему идет дело, завыл:
— Братцы! Не берите грех на душу!
— Это не грех, — отрезал я. — Это санитарная обработка. Мы уходим. Оставлять свидетелей нельзя. Если отпустим — они приведут хвост. И тогда убьют всех. Нас, Яську, мелких и Сивого добьют. А то и туда заявятся. Ты этого хочешь, Вася?
Васян замотал головой, сопя.
— Стреляй, — приказал я. — В голову. Чтоб не мучался. Это милосердие, Вася. Тот, с животом, все равно до утра не доживет, только намучается. Избавь его.
Васян, белый как мел, подошел к хрипящему бандиту. Рука его с Бульдогом ходила ходуном.