Он оттолкнулся веслом, и ялик бесшумно скользнул в темноту, под арку моста. А мы остались на пустой набережной — трое уставших, замерзших, но живых волков.
Глава 2
Мы шли тенями. Я впереди, с мешком инструментов за плечом и закопченным чайником, за мной — Упырь, прижимающий к груди перевязанную руку и сжимающий узел с вещами, замыкающим топал Кот с котелком.
Кота штормило. У него было зеленовато-бледное, как окислившаяся медь, лицо. Кистень не шутка, мозги ему встряхнуло знатно.
— Терпи, — шикнул я, когда Кот в очередной раз споткнулся о выбитый булыжник. — Немного осталось. Не падать!
К приюту князя Шаховского мы подобрались со стороны глухих дворов, стараясь не отсвечивать на проспекте. Вот и знакомый проулок. Здесь было тихо и пусто, только ветер гонял по лужам опавшую, почерневшую листву. Камень, которым я когда-то подпирал дверь, давно исчез, но это было неважно.
Знаками показал парням стоять, ждать, а сам скользнул к черному ходу.
Присел на корточки перед массивной дверью, вглядываясь в щель между рассохшимся полотном и косяком. Руки слегка дрожали — отходняк давал о себе знать. Сунув руку за пазуху, достал проволоку.
— Ну, давай, родная… — прошептал я одними губами. — Не подведи.
Осторожно ввел ее в щель. Металл тихо скрежетнул.
Продолжил вести, нащупывая холодное железо засова. Вот оно. Тяжелый язык крюка.
— Иди сюда… — прошептал я.
Язычок засова неохотно, миллиметр за миллиметром, пополз вверх. Тяжелый, зараза.
Еще чуть-чуть… Тук.
Глухой, мягкий звук падения металла о дерево прозвучал для меня слаще музыки. Путь открыт.
Ржавые петли тихо, жалобно скрипнули, но я тут же придержал створку, не давая ей распахнуться широко.
— Заходим, — махнул я парням. — Живо.
Кот и Упырь шмыгнули в темный проем, оставляя на полу мокрые грязные следы. Я зашел следом, бесшумно притворил за собой тяжелую дверь и накинул крюк обратно на петлю. Все. Мы внутри.
В нос ударил знакомый аромат казенного дома. Но сейчас он показался мне запахом безопасности.
— Наверх, — шепнул я. — Тихо, как мыши.
Мы двинулись к узкой лестнице для прислуги. Дерево скрипело под нашим весом.
Наконец, моя голова уперлась во что-то плоское. Люк.
Я передал мешок с инструментом Упырю. Уперся ладонями в доски, напрягся. Люк поддался с натужным скрипом.
— Лезьте, — скомандовал я шепотом.
Сначала подсадил Упыря. Тот, морщась от боли в руке, кое-как вскарабкался в черную дыру. Потом мы вдвоем затащили Кота, которого совсем развезло — он был похож на тряпичную куклу. Последним, подтянув мешок и чайник, залез я и аккуратно, чтобы не грохнуть, опустил крышку люка на место.
Здесь было прохладно, слышно, как дождь барабанит по железу кровли, но зато сухо. Вдоль стен громоздились силуэты сломанной мебели, накрытой белыми саванами чехлов, стопок пожелтевших книг.
Через маленькое, засиженное голубями слуховое оконце и несколько щелей в крыше пробивались косые, серые столбы утреннего света.
Я с облегчением сбросил мешок с инструментом на пол. Под ногами скрипнули толстые доски, подняв облачко пыли.
— Дошли… — выдохнул Упырь и сполз по стене на пол, баюкая перевязанную руку. Лицо у него было серое, как эта пыль.
Кот вообще ничего не сказал. Он просто рухнул на кучу какого-то тряпья и мгновенно затих. Контузия и усталость вырубили его, как выключателем.
— Отдыхайте, — тихо бросил я.
Сел на ящик, стянул сапоги. Ноги гудели, тело налилось свинцовой тяжестью, каждый мускул ныл. Адреналин отпустил, и навалилась дикая, черная усталость. Ну, по крайней мере, тут безопасно. Упал на спину, глядя в темные балки потолка, где колыхалась паутина.
Парни уже сопели. А ко мне сон не шел.
Я лежал с закрытыми глазами, но мозг продолжал работать, прокручивая события ночи. Вспышки выстрелов. Хрип умирающего бандита. Лай Куклы, который оборвался так внезапно…
Козырь не простит. Он потерял людей, потерял авторитет. Теперь он перероет весь город. И полиция…
Мысли путались, наслаивались одна на другую, превращаясь в вязкую кашу. Наконец, усталость взяла свое. Темнота накатила волной, утаскивая меня в тяжелое, без сновидений, забытье.
Проснулся я, когда серые сумерки утра уже сменились мутным светом петербургского полдня.
В слуховое окно бил скупой, рассеянный свет. Дождь перестал барабанить по крыше.
Парни тоже просыпались. Я сел, протирая лицо ладонями. Голова была тяжелая, во рту — привкус кошачьего туалета, тело затекло. Не сказать, что мы выспались как младенцы, но свинцовая тяжесть ушла. Руки больше не дрожали. Злость, холодная и расчетливая, вернулась, а вместе с ней прибавилось и сил.