— А остальное? — шмыгнул носом Шмыга.
— А излишки — на продажу, — жестко отрезал я. — Но строго в другом городе. Ни один ствол не должен всплыть у барыг в Питере.
— Отчего? — удивился Васян, не отвлекаясь от правки мерином.
Я посмотрел на темные силуэты домов, проплывающие мимо.
— Земля круглая. А Питер — город маленький. Если мы сдадим стволы местным скупщикам, завтра это железо окажется в руках у лиговской босоты. Я не хочу, чтобы однажды в темной подворотне в меня или в вас пальнули из револьвера, который мы сами же и продали.
Телега, тихо скрипя несмазанными осями, вкатилась в спящий двор приюта. Мы быстро и без лишнего шума распрягли мерина, загнали его в сарай, а тяжелые мешки с нашим арсеналом взвалили на плечи.
Адреналин после стрельб уже схлынул, оставив после себя чугунную усталость. Хотелось только одного завалиться у печки и провалиться в сон.
Мы гуськом обошли приют к черному ходу. И замка который я лично повесил, хоть и не закрывал не было.
— Так. А ну тихо, — я вытянул револьвер из кармана и начал подыматься. Держа его наготове.
Сонную одурь как рукой сняло. Васян, шедший следом, напрягся и бесшумно опустил тяжелый мешок с железом на пол.
Поднявшись по лестнице, я толкнул люк левой рукой и скользнул внутрь, держа ствол на уровне груди.
На чердаке было тепло, не смотря на то что печи давно остыли. Внутри стояла кромешная темнота, лишь сквозь щели в кровле пробивался тусклый свет луны.
Я сделал два бесшумных шага, сканируя углы.
И тут из самого темного угла, прямо от остывшей ирландки, с шорохом подскочила человеческая тень.
Ствол моего револьвера мгновенно уставился в грудь тени. Лунный луч упал на лицо незваного гостя.
— Не стреляй, Сеня! Не стреляй, Христа ради! Это ж я! — заверещала тень, вскидывая руки так высоко, что едва не достала до стропил.
Глава 13
— Бяшка? — Я чуть опустил ствол, но курок с боевого взвода снимать не стал. Палец по-прежнему жестко лежал на спусковом крючке.
За моей спиной тяжело, со свистом выдохнул Васян. Кот протиснулся мимо меня, чиркнул серной спичкой, и через секунду желтоватый свет зажженной керосиновой лампы выхватил из темноты лицо незваного гостя.
Это действительно был он. Волосы всклокочены, лицо перемазано, а на плечах висит рваный, вонючий зипун. Бяшку била крупная дрожь — то ли от ночного холода, то ли от пережитого ужаса, а зубы выбивали мелкую дробь.
— Тьфу ты, пропасть! — Васян в сердцах сплюнул на доски и с грохотом опустил свой мешок. — Бяшка, гнида кудрявая! Ты чего по чужим чердакам в темноте прячешься⁈ Замок куда дел⁈ Я ж тебя чуть с перепугу голыми руками не удавил!
— Да он же не закрыт был, вот я его и гвоздиком, Сень, честное слово, гвоздиком! — заверещал он, не давая мне и рта раскрыть, и рухнул на колени прямо у печки. — Беда, братцы! Облава на Апрашке!
В нем тут же проснулся истинный уличный торгаш. Несмотря на животный страх, он начал разыгрывать перед нами настоящий театр одного актера. Паника в его голосе причудливо мешалась с нескрываемой, почти детской гордостью за собственную ушлость.
— Сижу я, значит, у Шилова в лавке, товар перебираю, никого не трогаю! — горячо зашептал Бяшка, активно размахивая руками. — Вдруг летит шкет знакомый, глаза по плошке. Кричит: «Бяшка, ховайся! По рядам сам Серый барин, — околоточный наш, Егор Игнатьич, — чешет! А с ним чужой легавый! Поспрошали тех, кто железом торгует, а теперь до тебя собрались!»
Бяшка всплеснул руками, картинно закатив глаза.
— Я, как услышал про чужого легавого да про железо, сразу смекнул: дело труба! Это тот самый шпалер всплыл, что я тебе, Сень, сосватал! Думаю: все, хана моим кудрям, сейчас скрутят и на каторгу! А бежать-то некуда — они уже в начале ряда, пути отрезаны!
Пацаны вокруг меня затаили дыхание, слушая эту криминальную поэму. Я плавно спустил курок и убрал револьвер за пояс, но расслабляться не спешил.
— И что я делаю? — Бяшка гордо выпятил грудь в рваном зипуне. — Я свои сапоги новые, хромовые — брык с ног и под прилавок! Хватаю эту рванину дворницкую, на плечи кидаю. Из печурки сажи мазанул — и на рожу! На горб ящик пустой из-под гвоздей взвалил, согнулся в три погибели и пру прямо на них босиком по грязи!
Он сгорбился, показывая, как именно шел, и скривил перемазанное лицо в жалобной гримасе.
— Иду, ноги волочу и гнусавлю дурным голосом: «Дологу, балин, дологу, не взыщите…» А Игнатьич на меня только зыркнул брезгливо, ручищей своей толстой оттолкнул. Мол, пшел вон, рвань, и прямиком к нашему пустому прилавку шагнул! А я за угол шмыг и ходу! До самой ночи на задах Апрашки сидел, за складами вонючими прятался, дышать боялся. А как стемнело задами, огородами, что есть духу к вам сюда прибежал!