Монета со звонким стуком легла на исцарапанную столешницу.
— Вот, — отрезал Антипыч. — Твоим доброхотам на водку. И дворникам тоже. Но уговор, Игнатьич: чтоб шкет был у меня! Живой и говорливый!
Егор Игнатьевич с довольной ухмылкой накрыл целковый пухлой ладонью и одним неуловимым движением смахнул его в ящик стола. Договор был скреплен.
— Уж это будьте покойны. Из-под земли достанем.
Антипыч коротко кивнул и развернулся к выходу. Он уже взялся за холодную медную ручку двери, собираясь покинуть эту душегубку, как вдруг замер.
В его голове звонко щелкнула простая, но толковая мысль. Зачем ждать, пока дичь сама придет в капкан, если можно найти ее нору?
Он медленно обернулся и прищурился, глядя на коллегу:
— Постой-ка, Игнатьич… А где он вообще живет-то, этот парнишка? Не под прилавком же спит у Шилова? Должен же у него быть угол.
Егор Игнатьевич равнодушно пожал плечами:
— Да кто ж их, босяков базарных, знает. Они народ перелетный. В ночлежке какой-нибудь на Вяземской, в подвале, или угол где за копейки снимает в трущобах…
— Так узнай! — Голос Антипыча лязгнул металлом, он шагнул обратно в комнату, чеканя каждое слово. — Уж ты, Егор Игнатьич, узнай нынче же! Потряси этого лавочника Шилова, как грушу, дружков его базарных за кадык возьми. Да что я тебя учу — ты и сам ученый, знаешь! Просто мне оченно его адрес нужен.
— Сделаем, Никифор Антипыч, — твердо пообещал он. — Все нутро Апрашке выверну, но вызнаю. Завтра к утру точный адресок паршивца будет.
Глава 14
Вернувшись с Малой Итальянской в приют, я почувствовал, как внутри туго сжимается пружина. Завтра утром мы идем на дело. И права на ошибку у нас нет.
Мы сразу двинули к себе на чердак через проулок.
— Васян, — окликнул я гиганта, когда мы поднялись. — У нас обрезки досок остались? Тех, что мы на обрешетку и утепление пустили?
— Остались, Сень, — басовито отозвался Васян. — В печку понемногу кидаем на растопку, горят знатно.
— В печку пока погоди. Они нам для другого дела понадобятся.
Найдя топор, я подошел к доскам и, выбрав прочный, сухой обрезок, коротко, с оттягом ударил топором. Отколол ровный прямоугольник, затем парой точных, скользящих ударов стесал один край, превратив деревяшку в аккуратный клиновидный колышек.
Кот с любопытством вытянул шею.
— Это ты чего мастеришь, Сень?
— Жизнь я нам строгаю, — мрачно усмехнулся я, взвешивая гладкий клин на ладони. — Завтра мы идем в богатый дом. А в богатых домах кто главный цербер?
— Дворник, — не задумываясь ответил Васян.
— Верно. Дворник. У него бляха, свисток и пудовые кулаки. И живет он обычно в дворницкой. Так вот, чтобы этот цербер не выскочил на шум и не поднял на ноги всю улицу, мы колышки ему под дверь снаружи и вобьем. Намертво. Пока он там выламываться будет, мы уже уйдем. И двери соседей заклиним, чтобы никто не сунулся.
Закончив, я бросил готовый клин Васяну. Тот поймал его на лету, уважительно покрутил в пальцах, оценив простоту и полезность задумки.
— Значит так, — скомандовал я. — Сделайте мне дюжину таких штук. Крепких, чтобы не треснули, когда забивать будем. И приготовьте инвентарь: веревки прочные, мешки холщовые. Инструмент проверьте. Молотки нужны, фомка, коловорот на всякий случай.
Пока я втолковывал парням детали экипировки, чердачный люк со скрипом приоткрылся, и внутрь просунулась вихрастая голова Спицы.
— Сень, там к тебе пришли! — звонко доложил он. — Грачик в приюте. Говорит, дело у него срочное.
— Зови сюда, — кивнул я.
Через минуту на чердаке появился Грачик, тяжело дышал после подъема и прижимая к груди пухлый, перевязанный бечевкой бумажный сверток. Но слова приветствия так и застряли у него в горле. Он замер у порога, разинув рот и во все глаза оглядывая наши владения.
Его можно было понять. Был пыльный и пустой чердак, а теперь тут гудели жаркие печи, пахло сухим деревом и соломой, щели были надежно замазаны глиной.
— Ну ни-и-ичего себе вы тут устроились… — только и смог выдохнуть Грачик, стягивая засаленную кепку. — Прямо хоромы! Теплынь какая!
— Проходи, — усмехнулся я. — Что, заказ наш принес?
Грачик встрепенулся, торопливо подошел ко мне и передал в руки сверток.
— Все как договаривались, Сень! Ровно сто пятьдесят листов. Шрифт прямой, бумага плотная, солидная, с водяными знаками.
Разрезав бечевку, я развернул плотную оберточную бумагу. Внутри ровной стопкой лежали типовые письма благотворителям.