Старка недоверчиво прищурился сквозь сизый дым махорки.
— Это как же?
— А так. Народу там орава. Растут. Им ремесло в руках нужно, чтобы в люди выбиться. Вот ты их мастерству и будешь учить. Как паять, как железо гнуть, как инструмент в руках держать. Будешь у нас главным мастером-наставником. Да и не только этому научишь, но и как человеком быть.
Я сделал паузу, давая ему переварить мысль.
— И клиентуру свою не потеряешь. Кто к тебе ходил — тому скажем, куда перебрался. А нет — так мы тебе новых найдем. Зато в тепле — и малышне не дашь от рук отбиться. Ну, что скажешь?
Старка ответил не сразу. Молча запыхтел своей носогрейкой, пуская под закопченный потолок густые сизые кольца дыма. Мое предложение явно застало его врасплох, зацепив за живое. Зерно было брошено в благодатную почву, и теперь старому солдату требовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что он кому-то нужен не только как дешевый лудильщик, но и как человек. Как наставник. Что его ценят!
Я не стал давить. Умение держать паузу — первое правило любых переговоров. К тому же его возня с серебряным подстаканником дала мне идеальный повод перейти ко второму, не менее важному делу.
— Ты подумай, дядя Осип, — примирительно сказал я, меняя тему. — А вот раз уж мы о тонкой работе заговорили… Есть у меня к тебе один вопрос деликатного свойства.
Старка покосился на меня сквозь дым.
— Ну, валяй свой деликатный. Чего еще удумал?
Я подался чуть вперед, понизив голос, хотя снаружи выл только промозглый питерский ветер.
— Представь себе вещь, — медленно начал я, тщательно подбирая слова. — Часы. Массивная такая золотая луковица, крышка с вензелями, работа Павла Буре. Дорогая игрушка, тяжелая. Но есть на ней один изъян: на внутренней стороне крышки выбита дарственная гравировка. С именами, датами, красивой вязью. Так вот, можно ли эту надпись свести наглухо? Так, чтобы ни следа не осталось, будто с завода гладкая вышла, и металл не попортить?
В будке повисла тяжелая, вязкая тишина.
Старка перестал пыхтеть трубкой. Его рука, потянувшаяся было за паяльником, замерла на полпути и медленно опустилась на колени. Он исподлобья, тяжело и мрачно посмотрел на меня.
В этом долгом взгляде читалось все.
— Ох, Сенька… — наконец глухо, с надрывом проворчал Старка, качая головой. Морщины на его лице, казалось, стали еще глубже. — Доиграешься ты. Ой, доиграешься. Не по росту куски глотаешь, парень. Подавишься так, что ни один лекарь не спасет.
Он отвернулся, глядя на тлеющие в жаровне угли, словно пытался разглядеть в них мое невеселое будущее. Осуждение висело в воздухе плотным облаком, но морали читать он не стал. Понял, что поздно. Кровь, если она была, уже пролита, и назад фарш не провернешь.
— Свести надпись можно, — сухо и деловито произнес Старка, не глядя на меня. — Только моего струмента для такой работы не хватит. Тут штихель нужен ювелирный, пасты полировочные особые, бархотка. Золото — металл мягкий, благородный. Я своими напильниками только крышку изуродую. Будет яма царапаная, любой скупщик сразу поймет, что клеймо сбивали, и цену втрое скинет. А то и городового кликнет от греха подальше.
— И что делать? — ровным голосом спросил я. — Должен же быть мастер на примете.
Старка тяжело вздохнул, выбил остывший пепел из трубки о край верстака.
— Есть один. Иван Ермолаевич Паланто, — нехотя сдал он контакт. — Из обрусевших французов. Раньше у самого Фаберже подмастерьем ходил, руки воистину от Бога. Золото чувствует, как свою кожу.
— А сейчас где он?
— А сейчас он на дне, — горько усмехнулся лудильщик. — Заложил свой талант за воротник. Горький пьяница. Пьет так, что чертям тошно. Из приличных мастерских его давно поперли, теперь перебивается случайными заказами да ремонтом на дому. Обитает тут неподалеку, в подвале на Разъезжей.
Старка наконец поднял на меня глаза, и в них блеснул практичный, циничный огонек.
— Пойдешь к нему. Денег с ходу много не сули. Принесешь ему кусок серебра на переплавку, если есть, и главное — штоф хорошей водки. Поставишь пузырь на стол, покажешь часы. Ради штофа он тебе эту крышку языком вылижет так, что сам Павел Буре не отличит от новой. И что самое ценное в твоем случае, Сенька…
Ветеран многозначительно прищурился.
— Лишних вопросов этот француз задавать не будет. Ему давно плевать, чьи имена он стирает. Был бы хмель.
— За француза спасибо, отец. Век не забуду, — кивнул я, мысленно ставя жирную галочку напротив еще одной решенной проблемы. Запойный ювелир, которому плевать, — это именно то, что доктор прописал.