— Черт возьми, нет!
— Итак?
Филипп запустил пальцы в волосы Мины.
— Мне нужно свести счёты с маленьким грязным ублюдком.
— Ты прикончишь его?
— Всё не так просто — маленький ублюдок, возможно, не такой уж ублюдок, каким кажется…
— Он увёл твою невесту, пока ты был на войне?
— Нет.
Подперев подбородок рукой, Мина высказала свои мысли вслух:
— Ещё хуже? Он украл твою квартиру?
— И всё, что в ней есть, но я сам позволил ему это.
— Возьми пример с мамаши Мершю. Начни кричать: «Это оскорбление рабочего класса», а потом берись за дело. Мы могли бы взять её с собой, если хочешь. Она обожает влезать в чужие дела… Только вот офицер-парашютист и рабочий класс не очень подходят друг другу. Не волнуйся, всё-таки Натали Мершю всегда ставила вкус к ссорам выше политических убеждений… и у неё, как у дочери, слабость к красавцам военным…
На этот раз Филипп Эсклавье громко рассмеялся, представив, как прибывает на улицу де лʼЮниверсите в компании мамаши Мершю и её дочки, прерывает чинное собрание Вайля и его друзей-прогрессистов и кричит: «Это оскорбление рабочего класса».
«И ничто не может быть ближе к истине», — размышлял он.
— Ты не часто смеёшься, Филипп. Жаль, потому что тебе это идёт, ты больше не походишь на старую клячу. Вот, поцелуй меня. Ты знаешь кого-нибудь в мире кино?
— Ни единой души. Я просто жестокий и распущенный солдат.
— Нет в мире совершенства. Ты мне нравишься, но не знаешь никого из киномира… Ты был когда-нибудь влюблён в девушку… я имею в виду, влюблялся по-настоящему?
Эсклавье опустил голову и почувствовал, что краснеет.
— Да, я был влюблён… Я никогда не ложился с ней в постель — только поцеловал один раз, и то лишь в щёку…
— Ребячья любовь.
— Нет, это было… три месяца назад…
«Не дури, Эсклавье, — сказал ему Диа, когда они вместе напились в Марселе. — Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Малютка Суэн действовала сама по себе — ты к этому никакого отношения не имел, был просто предлогом. Лескюр, вероятно, подобрался к ней ближе всех, играя в темноте на своей маленькой флейте».
И вот сейчас он выдумал свою любовь к Суэн для этой порочной шлюшки! И всё же он не мог противиться этому. Он, безусловно, был сыном своего отца, чьи два-три внебрачных приключения дали начало книгам или, скорее, литературным дискуссиям…
Интеллектуалы не умеют любить, они всегда одержимы собственными проблемами, с восторгом прислушиваясь к биению своего сердца — всё служит для них предлогом проникнуть в собственные души, чтобы разразиться потоком слов. Он пока ещё мог искоренить этот живучий сорняк, этот приметливый и чудовищный эгоизм.
Как и крошка Мина, он был одержим киномиром, но его фильм предназначался ему одному. Он страдал, но сознательно думал о том, чтобы использовать свои страдания, он боролся с собой, размышляя о том, как он мог бы описать свою борьбу, он любил или притворялся, что любит, в надежде использовать свою любовь в форме повествования. Это было у него в крови — потребность служить посредником между публикой и тем, что он испытал и чувствовал. Эта одержимость публикой досталась ему от отца — она была похожа на чертополох, который нужно было вырвать с корнем.
Ища в кармане куртки пачку сигарет, Филипп нашёл блокнот, куда записал адреса и телефоны товарищей, с которыми расстался в Марселе.
Де Глатиньи: Инвалидов 08–22. Он позвонил ему, пока Мина лежала на толстом ковре и делала несколько упражнений на растяжку — «для фигуры».
Ему ответил гортанный голос, очень изысканный, слишком изысканный:
— Говорит графиня де Глатиньи. Вы хотите поговорить с капитаном? Как вас представить? Капитан Филипп Эсклавье. Он будет чрезвычайно рад — он постоянно говорит о вас. Надеюсь, мы с вами скоро увидимся. Минутку, вот он.
Эсклавье слегка вздрогнул:
— Брр… Держу пари, что Глатиньи не очень-то весело.
Но тёплый голос товарища уже звучал на другом конце провода:
— Итак, ты наконец-то добрался до Парижа. Как долго пробыл в Марселе?
— Четыре дня.
— Где ты? Приходи, пообедай с нами. Ты знаешь адрес: Бульвар Инвалидов, 17. У тебя нет машины… Мне забрать тебя?
Филипп не хотел принимать участие в семейной трапезе, подвергаться въедливому допросу, отвечать на вопросы, которые, якобы, не имели никакого отношения к делу, но позволили бы графине определить его социальное происхождение, и своими манерами и привычкой держать себя подтверждать то предвзятое представление, которое у неё сложилось бы о нём.