Все эти термиты казались совершенно одинаковыми, на их лицах не было никакого выражения, даже одного из тех примитивных чувств, которые иногда нарушают непроницаемость азиатских черт: страха, довольства, ненависти или гнева. Ничего. Единое чувство безотлагательности толкало их к общей, но таинственной цели, которая лежала за гранью нынешних боёв. Этот улей бесполых насекомых, казалось, управлялся дистанционно, как будто где-то в глубине этого замкнутого мира находилась чудовищная королева, своего рода центральный мозг, который действовал как коллективное сознание термитов.
Сейчас де Глатиньи чувствовал себя одним из тех исследователей, выдуманных писателями-фантастами, которые с помощью какой-то машины времени внезапно погружаются в чудовищную минувшую эпоху или в ещё более ужасный мир грядущий.
Он с трудом удерживал равновесие в грязи. Сопровождавший его часовой повторял: «Мау-лен, мау-лен, ди-ди, ди-ди».
Его остановили на перекрёстке двух ходов сообщения. Бо-дои переговорил с командиром поста, молодым вьетнамцем, который носил американский брезентовый ремень и кольт.
Он посмотрел на француза с почти дружеской улыбкой и спросил:
— Вы знаете Париж?
Де Глатиньи начал видеть конец своего кошмара.
— Конечно.
— А Латинский квартал? Я был студентом юридического факультета. Каждый день ходил в ресторанчик «Пер Луи» на улице Декарта и частенько сидел на террасе в «Капуладе».
Де Глатиньи тяжело вздохнул. Машина времени вернула его в мир сегодняшнего дня, рядом с этим молодым вьетнамцем, который несколько лет бродил про тем же улицам и посещал те же кафе, что и он.
— А кабаре «Цыганское» на улице Кюжа ещё осталось? — спросил его вьетнамец. — Я прекрасно провёл там время. Была девушка, которая там танцевала… и я чувствовал, что она танцует только для меня.
Бо-дои, который не понимал ни слова из этого разговора, начал терять терпение. Студент с кольтом опустил глаза и другим, резким и неприятным тоном сказал французу:
— Теперь вам пора двигаться дальше.
— Куда они меня ведут?
— Я не знаю.
— Не могли бы вы сказать бо-дои, чтобы он ослабил свои путы, пальцы совсем онемели.
— Нет, это невозможно.
Затем он повернулся спиной к де Глатиньи. Студент снова превратился в термита и ушёл, скользя по глубокой грязи.
Он никогда не выберется из этого муравейника, никогда больше не увидит Люксембургский сад весной, не увидит девушек с юбками, развевающимися вокруг бёдер, и с книгами, зажатыми под мышкой.
Пленный и его конвоир двинулись за «Беатрис» — опорный пункт Легиона, доминирующий на северо-восточном выходе из котловины Дьен-Бьен-Фу. «Беатрис» пала в ночь с 13 на 14 марта, и джунгли уже начали вторгаться в заграждения из колючей проволоки и разрушенные укрытия.
Когда они вышли из траншеи, позади разорвалась мина. В штабе генерала де Кастра всё ещё действовало единственное орудие, и теперь оно было нацелено на них.
Не останавливаясь, они вошли в густой лес, покрывавший горы. Тропинка поднималась прямо вверх по узкому оврагу, над которым образовывали плотный полог верхушки гигантских сырных деревьев.
По обе стороны тропинки в склоне были вырублены укрытия. Де Глатиньи мельком увидел несколько миномётов калибра 120-мм, выстроенных в аккуратный ряд. Слабо поблёскивая в тени, они были хорошо смазаны, и он, как техник, не мог не восхищаться их техническим обслуживанием. У входа в укрытия слонялись какие-то люди в повседневной форме. Они выглядели намного выше среднего вьетнамца, и каждый носил на груди значок Мао Цзэдуна. Это была 350-я дивизия, тяжёлая дивизия, прошедшая подготовку в Китае. Разведывательный отдел в Сайгоне докладывал о её прибытии.
Когда капитан проходил мимо, люди улыбнулись. Пожалуй, они едва знали о нём, поскольку он не принадлежал к их миру.
Со связанными за спиной руками де Глатиньи не мог нормально идти и переваливался из стороны в сторону, как пингвин. Он почувствовал себя совершенно измотанным и осел на землю.
Бо-дои склонился над ним:
— Ди-ди, мау-лен, продолжай идти, тити.
Его тон был терпеливым, почти ободряющим, но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь пленному.
Солдат возле укрытий теперь сменили одетые в чёрное ня-куэ. Прямо над тропой, в пятне солнечного света, сидел старик и ел свой утренний рис. Де Глатиньи не ощущал ни голода, ни жажды, ни стыда, ни гнева; он даже не осознавал своей усталости; он чувствовал себя одновременно чрезвычайно старым и как будто только что родившимся. Но потрясающий запах риса вызвал у него животную реакцию. Он не ел уже пять дней и, вдруг ощутив голод, бросил жадный взгляд на котелок.