Лишь мгновение спустя мужчины признали в нём «великого баскского кондотьера».
Жан, самый младший из мальчиков Арреги, закричал первым:
— Это Пьер Распеги с фермы Юркиага, полковник из Индокитая, это точно он и у него американская машина!
Потом они бросились к нему. Половина деревни состояла с ним в родстве по мужской или женской линии, и все настаивали на том, чтобы обнять его, давая понять таможенникам и полиции, чьи они родичи.
Было сказано, что его мать и брат приходили на первую мессу, но после сразу же вернулись в горы, поскольку одно из их животных заболело.
Появился кюре — несмотря на возраст, он всё ещё ходил широченным шагом, будто паук-сенокосец, и носил свой берет, надвинув его на нос. Кюре схватил Распеги за плечи и сжал его мускулистые, твёрдые, как корни, руки:
— Вот значит ты где, и, конечно же, тебе удалось заявиться к концу службы, чтобы пропустить мессу. Совсем не изменился!
Распеги услышал, как какой-то мальчик говорит на своём родном языке:
— Это правда, он такой же большой и сильный, как на своих фотографиях, и совсем не старый.
Ради мальчика Распеги выпятил грудь и напряг мышцы. Это был тот сорт похвалы, который тронул его больше всего.
Мужчины потащили его в деревенскую корчму.
Пока разливали вино, Эскотеги, который вместе с ним проходил отборочную комиссию, спросил:
— Ну же, Пьер, расскажи нам об этом. Как там всё было?
Как там всё было! Объясни им это, людям, которые почти никогда не покидали свою долину; объясни китайцев и Вьетминь, высокую слоновую траву Тонкина и рисовые поля в дельтах рек, грязь и пыль, сражения, страдания, смерть и то, что он и ему подобные стремились найти за всей этой смертью!
— Не сладко, — ответил он своим скрипучим голосом, — но пробирает до печёнок.
Он всматривался в них, полуприкрыв глаза.
Кюре сел напротив, чтобы получше рассмотреть его. Это и в самом деле был Распеги, член того клана пастухов, которые занимались кражей овец и контрабандой, но никогда не избавлялись от своего груза, предпочитая биться и сбрасывать таможенников в овраги и ущелья; пастухов, которые дальше других заходили в добре или зле, которые были также и кудесниками, знававшими секреты зверей и людей, с глубоко укоренившейся, неистовой страстью к женщинам, особенно чужим женщинам. А этот был худшим и лучшим из всех — самым непонятным, самым скрытным и в то же время самым словоохотливым, более гордым и более языческим, чем кто-либо ещё.
Но однажды вечером, ближе к концу войны, когда Пьер Распеги вернулся в короткий отпуск, кюре обнаружил его, коленопреклонённым на клиросе, неподвижным и прямым, как рыцарь в день своего посвящения. Он никогда не видел человека настолько красивого и молящегося с таким жаром. Лейтенант Распеги только что узнал, что его люди сражаются без него. В остальное время он всячески давал понять, что не верит в Бога и якшается с дьяволом.
Ему придётся пустить свои корни в баскскую землю, жениться и поселиться здесь. Кюре поговорил с его матерью и теперь присматривал ему жену. Какая женщина от Байонны до Сент-Анграса, богатая или бедная, графиня или судомойка, откажется смешать свою кровь с кровью великого полковника?
Распеги откинулся на спинку стула, устремив взгляд на потолок с почерневшими от дыма деревянными балками, которые украшали гроздья красного перца, развешанные для просушки, и, казалось, рылся в памяти, пытаясь что-то им сказать.
Воспоминаний у него было предостаточно — они жужжали в голове, как туча мух над его славным и зачастую кровавым прошлым — этим страстным стремлением к медалям и галунам, этим возвышенным стремлением к жизни и смерти… и всё закончилось тем, что маленький генерал прикрепил к его груди ещё одну награду. Он дорожил медалями, ему нравились военная пышность и великолепие, но всякий раз он чувствовал при этом разочарование. Было что-то ещё, чего ему хотелось, но он не знал, что именно.
Что он должен рассказать им, этим крестьянам, что сидели здесь с узловатыми руками, расправленными на коленях чёрных воскресных брюк? Байки о девушках? Они были ханжами, тут находился кюре, и он сам находил подобные разговоры довольно скучными в нынешние дни… Про отступление через линии Вьетминя на сотни и сотни миль, а затем появление в один прекрасный день его полностью списанного в потери батальона? Даже тогда нашлись штабные крысы, которые попрекали его тем, что он бросил своих раненых, те самые крысы, которые сочли бы абсолютно нормальным, если бы он сдался или положил всех своих людей.
Он знал на что похож этот штабной сброд — лысые, пузатые, толстозадые коротышки с лицом Франко и льстивыми манерами испанских иезуитов, не способные пройти с десяток километров, не свалившись в сальном поту, похожем на помои.