— Дать моя есть? — спросил он старика.
Ня-куэ обнажил чёрные зубы в подобии улыбки и кивнул. Де Глатиньи повернулся, чтобы показать свои путы, после чего тот скатал в шарик немного риса своими запачканными землёй пальцами, аккуратно отделил волоконце сушёной рыбы и сунул это ему в рот.
Но солдат подтолкнул капитана, и пришлось снова подниматься по тропе, которая становилась всё круче.
Солнце выглянуло из утреннего тумана; лес был тихим, густым и тёмным, как одно из тех мёртвых спокойных озёр в кратере вулкана.
Теперь де Глатиньи начал понимать, почему Буафёрас не пытался бежать, почему он хотел получить «опыт». В его теперешнем бедственном положении именно Буафёрас постоянно приходил ему в голову, а не его начальство или товарищи. Хотелось так же говорить по-вьетнамски, как и он, наклоняться к этим солдатам и кули и задавать им разные вопросы:
«Почему ты присоединился к Вьетминю? Ты женат? Ты знаешь, кто такой пророк Маркс? Ты счастлив? Что ты надеешься получить от этого?»
К нему вернулось любопытство, он больше не был пленным.
Де Глатиньи достиг вершины холма. Теперь сквозь деревья он мог видеть котловину Дьен-Бьен-Фу, а чуть в стороне, под присмотром часового, группу фигур — выживших с опорного пункта. Буафёрас спал в папоротниках, а Мерль и Пиньер о чём-то довольно горячо спорили. Пиньер всегда был склонен к вспыльчивости. Они окликнули его. Буафёрас проснулся и присел на корточки, как ня-куэ.
Но бо-дои подгонял де Глатиньи прикладом винтовки. Перед одним из укрытий стоял невысокий довольно молодой человек в чистой форме. Он жестом пригласил войти внутрь. Для разнообразия укрытие было удобным — грязи не было. В прохладном полумраке офицер заметил ещё одного молодого человека, в точности такого же, сидящего за столиком детского размера. Молодой человек курил сигарету, пачка на столе была почти полна. Де Глатиньи страшно захотелось курить.
— Садитесь, — сказал молодой человек с выговором французского лицея в Ханое.
Но стула не было. Глатиньи ногой перевернул случайно оказавшуюся там тяжёлую американскую каску, и сел на неё, устраиваясь поудобнее.
— Ваша фамилия?
— Де Глатиньи.
Молодой человек записал это в какую-то конторскую книгу.
— Имя?
— Жак.
— Звание?
— Капитан.
— Часть?
— Я не знаю.
Вьет положил шариковую ручку на стол и глубоко затянулся сигаретой. Он выглядел слегка обескураженным.
— Президент Хо Ши Мин, — он произносил «ш» мягко, как это делают французы, — отдал приказ, чтобы все комбатанты и гражданское население были терпимы, — он сделал сильное ударение на этом слове, — по отношению к пленным. С вами плохо обращались?
Де Глатиньи встал и показал ему связанные запястья. Молодой человек удивлённо поднял брови и сдержанно отдал приказ. Первый человечек показался из-за полога, сделанного из цветного обрезка парашюта. Он опустился на колени позади капитана, и ловкие пальцы развязали сложные узлы. Внезапно кровь прилила обратно к парализованным предплечьям. Боль была невыносимой: де Глатиньи хотелось выругаться вслух, но люди перед ним так хорошо себя вели, что он сдержался.
Допрос продолжился:
— Вы попали в плен при «Марианне»-II. Вы командовали опорным пунктом. Сколько человек было с вами?
— Я не знаю.
— Вы хотите пить?
— Нет.
— Тогда вы, должно быть, голодны. Сейчас вам дадут поесть.
— Есть я тоже не хочу.
— Вам что-нибудь нужно?
Если бы ему предложили сигарету, де Глатиньи не смог отказаться, но вьетминец этого не сделал.
— Я хочу спать, — вдруг сказал капитан.
— Я могу это понять. Это был тяжёлый бой. Наши солдаты меньше и не так сильны, как ваши, но они сражались с бо́льшим мужеством, чем вы, потому что готовы отдать жизни за свою страну. Теперь вы военнопленный и ваш долг — отвечать на мои вопросы. Каков был численный состав «Марианны»-II?
— Я уже передал вам свою фамилию, имя, звание — всё, что мне принадлежит. Остальное не моё, и я не знаю ни одной международной конвенции, которая обязывала бы пленных офицеров предоставлять врагу информацию, пока их товарищи ещё сражаются.
Ещё один тяжёлый вздох вьетминьца. Ещё одна глубокая затяжка сигареты.
— Почему вы отказываетесь отвечать?
Почему? Де Глатиньи и сам удивлялся. Должно же быть какое-то постановление по этому вопросу в военном уставе. В правилах предусмотрен каждый возможный случай, даже то, что никогда не происходит.