За десять минут деревня была взята, а остатки вьетминьского батальона рассеялись и укрылись в подземных убежищах под крытыми соломой хижинами.
Манёвренная группа прибыла в четыре часа дня. Тогда батальон Распеги отошёл, оставив новоприбывших зачищать траншеи, словно кость, которую сытый тигр оставляет доглодать шакалу.
Полковник, командовавший манёвренной группой, ухватился за эту возможность и в рапорте пропел себе славу о захвате деревни.
Генерал осушил бокал и скривился — шампанское было сладким и тепловатым, а он любил только брют и хорошо охлаждённое:
— Я совершенно не согласен с методом командования Распеги. Такой метод слишком сильно привязывает человека. Я не чувствую, что сперва обязан пригласить своего рядового в гостиную на чашку кофе и послушать, как он рассказывает о своей матери или излагает взгляды на мир, только потому, что посылаю его на смерть. Части, подобные той, которой командует ваш Распеги, в конечном итоге могут превратиться в подобие секты, которые будут сражаться не за страну или идеал, а только за самих себя, подобно тому, как монах предаётся самоистязанию, чтобы достичь рая. Вы слышали о Священном отряде из Фив, где пары влюблённых друг в друга мужчин приковывали себя цепями друг к другу, чтобы умереть как один? Успокойтесь, между парашютистами Распеги нет ничего чувственного, напротив, есть нечто религиозное… Но эти цепи существуют и связывают вместе рядовых, сержантов и офицеров. Я уверен, что Распеги выковал эти цепи бессознательно. Они созданы из его власти над своими людьми и его любви к ним — и когда я говорю «любовь», я имею в виду самый широкий, высший, да, почти мистический смысл этого слова. Эта любовь достигает своего апогея в тот самый момент, когда он намеренно посылает своих людей на смерть. Возможно, именно поэтому он настаивает, чтобы перед началом боевых действий, его отряды были чистыми, выбритыми, в отличной форме и выглядели наилучшим образом.
Опыт подобного рода тревожен. Я много думал о Распеги, этом звере, обвешанном медалями, безупречном тактике, хитром, как обезьяна, умеющим сделать себе рекламу, точно кинозвезда, но в то же время зверем склонным к метафизике. Это чрезвычайно опасно для армии. Если хотите моего совета, я никогда бы не сделал Распеги генералом. Я бы на всю жизнь оставил его полковником, со всеми почестями, какие он бы только смог вынести. Но, возможно, стань он генералом, эта его сила могла бы внезапно исчезнуть. Такое случалось и раньше. Повышение до генерала — решающий шаг, начинаешь смотреть на игру под другим углом… Так значит, Распеги охранял ваши стада, полковник?
Старый полковник Местревиль задал тогда следующий вопрос:
— Что бы сделал с таким человеком Наполеон?
— Дал бы ему звание маршала. Он верил в неизведанные силы, в судьбу, в случай. Когда полковника собирались повысить до генерала, он всегда спрашивал: «Удачлив ли он?» Другими словами, находится ли в гармонии с собственной судьбой? Такой вещи, как удача, больше нет, есть только экономика и статистика, искусственная экономика и ложная статистика, которые устраняют Распеги и всех ему подобных. Не могу сказать, что сожалею — я как раз приближаюсь к возрасту статистики.
Когда Распеги спустился с перевала на званый обед, Местревиль уже налил ещё два абсента, чтобы прочистить мозги. Он спросил своего бывшего пастуха:
— Ты знал генерала Мейнье?
Лицо парашютиста просветлело, а в глазах заискрилось озорство:
— Помню, однажды я устроил для него представление. Он был этим здорово ошарашен, этот тип с моноклем.
— Просто представление, говоришь?
— Конечно. Люди подобного сорта больше ничего не понимают.
— Люди подобного сорта?
— Да, все те, кто сражается только на бумаге, кто составляет планы и верит, что численность батальона — восемьсот человек, тогда как в строю тебе повезёт, если будет хоть половина от этого числа; люди, которые верят, что солдаты могут идти вечно, не чувствуя усталости или отчаяния, что они всего лишь машины со сменными шестернями. Эти великие стратеги попали в плен в тысяча девятьсот сороковом, но зато закончили Академию Генштаба. Они самодовольно скажут тебе: «Браво, малыш!», в то время, как из-за глупости и лени этих набитых дураков только что полегла половина твоего батальона.
— Не слишком ли ты далеко заходишь?
— Нет. Вдобавок, как этот ваш Мейнье, они говорят тебе: «Оставьте политику генералам и министрам», тогда как у вьетов политика — забота всех чинов, вплоть до капрала, вплоть до рядового. Коммунизм существует, и от него никуда не деться. Мы больше не ведём такую войну, какую вели вы, господин полковник. В наши дни это смесь всего, обычное ведьминское варево… политики и чувств, человеческой души и задницы, религии и наилучшего способа выращивания риса, да, всего, включая даже разведение чёрных свиней. Я знал офицера в Кохинхине, который, разводя этих чёрных свиней, полностью восстановил положение, которое мы все считали потерянным. Что придаёт коммунистическим армиям их силу, так это забота каждого из них обо всём и обо всех, когда простой капрал чувствует, что он в некотором роде несёт ответственность за ход войны. Кроме того, люди относятся ко всему серьёзно, в точности выполняют приказы и экономят, не спрашивая, свои пайки и боеприпасы, потому что чувствуют — они ведут собственную войну. Если когда-нибудь мы получим войну, которую будем считать своей, мы её выиграем. Но долой привилегии, долой пышное обращение с кабинетными министрами и инспектирующими генералами на поле боя! Всех — в дерьмо, с одинаковой коробкой пайков! Отныне нам нужна по-настоящему народная армия, которой командуют выбранные ею вожаки. Пусть победителю воздадут почести, а побеждённого вышвырнут вон или расстреляют. Нам не нужны стратеги, нам нужна победа. И не называйте выпуск Сен-Сира именем поражения, сколь бы славным оно не было, даже если это имя — Дьен-Бьен-Фу.