— Мы пришли тебя предупредить, — сказал Бонфис. — Мы не очень-то рады наёмникам колониализма в этой части мира, но помним, кем ты был. Так что если будешь держать свою пасть на замке и перестанешь таскать эти весёленькие тряпки, тебе не причинят никакого вреда на время отпуска.
— А п-потом м-можешь отправиться к-куда-нибудь ещё и укокошить себя т-там, — с усилием добавил Донадьё.
Он тоже был привязан к Пиньеру, но «раз надо, так надо». Это было единственное выражение, которое Донадьё удавалось произнести, не заикаясь, и он часто его использовал.
Гнев заставил лейтенанта потерять голову. Он отказывался стыдиться того, что делал вместе с товарищами, которыми восхищался; он только что «отмотал срок» в плену, и теперь, когда снова был дома, маленькие дружки Вьетминя не могли помешать ему делать то, что он считал нужным. Пиньер ребром ладони ударил Донадьё в адамово яблоко. Заика рухнул на груду расколотых стульев. Затем Пиньер схватил Бонфиса за лацканы пиджака и хорошенько встряхнул:
— Теперь слушай меня, можешь вернуться и сказать тому, кто послал тебя сюда: я буду говорить, что мне нравится, я буду продолжать носить свою форму, но при себе у меня всегда будет «пушка». Возможно, в конце концов вы меня достанете, но заплатите за это — ты же знаешь, я метко стреляю. А потом придут мои маленькие приятели и рассчитаются за меня — и будет небольшая такая резня.
Бонфис и Донадьё ушли, а Пиньер так и расхаживал в форме. Но он не осмеливался задерживаться где-либо поблизости от доков, и приходилось возвращаться домой до темноты, потому что он не раз замечал позади какие-то тёмные фигуры.
Его мать начала терять клиентов и плакала каждую ночь. Пиньер скучал — не было никого, с кем можно было выпить, никого, с кем можно было поговорить о войне в Индокитае или рассказать историю про Ми-Уа и неродившегося ребёнка. Только Бонфис и Донадьё, только они могли бы его понять.
Однажды он услышал, как мать жаловалась соседке:
— В округе меня не любят из-за Сержа. Но в конце концов не я отправила его в Индокитай! Я просто бедная старая женщина, которая хочет, чтобы её оставили в покое. Мне и без того хватило проблем с мужем — он пил.
Пиньер написал Оливье Мерлю, который оставил ему адрес. В письме пришёл ответ. Товарищ приглашал провести остаток отпуска у него.
Оливье Мерль жил уже не в большом доме нотариуса, а в маленьком домике в десяти километрах от Тура. Вышедшая из берегов Луара текла у подножия сада бурлящей массой коряг и пучков травы.
— Я пишу книгу, — сказал Мерль, приветствуя Пиньера, — Да, большая вещь, индокитайская война — взгляд со стороны гражданского. Ты мне поможешь. Мне нужны тишина и покой. У меня также есть любовница, которая замужем за одним из видных граждан нашего достойного маленького городка — мне нужно было местечко, где я мог бы встречаться с ней, отсюда и это уединение. Ты увидишь — экономка отлично готовит, но добавляет чересчур много сливок и топлёного масла, что вредно для пищеварения… и моего вдохновения. Ладно, ладно, я вижу, что ты знаешь, как обстоят дела… И нет смысла пытаться пускать пыль в глаза.
— Я зашёл к твоему отцу, прежде чем приехать сюда, — сказал Пиньер. — Он выпалил мне в лицо: «Заберите Оливье с собой, увезите его из этого города, пока нам не пришлось вызывать пожарную команду или полицию!» К счастью, твоя сестра Иветт, которая привезла меня на твоей машине, объяснила, что к чему.
Иветт сказала ему:
— Я на стороне брата. Если он уйдёт, я пойду с ним — я думаю, он прав, что не позволяет запугивать себя. Он поссорился с отцом с тех пор, как вернулся. Начал с того, что отказался готовиться к экзаменам и не хотел вкладывать деньги, которые привёз из Индокитая — напротив, стал разбрасываться ими и купил себе ярко-красную спортивную машину; это меня устраивает, потому что я могу пользоваться ею всякий раз, когда её не берёт Мишлин. Потом у него завязался роман с Мишлин Безег. Они по сути всё равно, что живут вместе. Если бы только они соблюдали «приличия», как сказал бы отец! Какие приличия, лейтенант? У вас есть какие-нибудь идеи на этот счёт?
Всё это не имело бы значения, если бы не случай с генеральным секретарём Префектуры. Как и все прочие мужчины, он положил глаз на Мишлин и ревновал её к Оливье. В тот вечер у Пивердье была встреча. Вы не знаете Пивердье, не так ли? Все были там. Генеральный секретарь слишком громко повторял слова нашего отца, сказанные накануне после заседания генерального совета: «Индокитай и парашютисты превратили Оливье в негодяя». Оливье случайно услышал это и так его толкнул, что тот упал на пирожные в буфете. Из-за этого был изрядный скандал!